20.01.2007 / Культура

Как я ходила в писатели

Сейчас и не помню, какие именно рассказы взяла с собой, отважившись впервые посетить областное литературное объединение. На встречу с писателями приглашало объявление в научной библиотеке. Честно сказать, у меня и рассказов-то тогда никаких не было. Так, наброски, мысли, настроения... Но что-то бродило во мне, смущало и будоражило душу, заставляло браться за перо. А дальше не хватало ни сил, ни духа. И вот этими «почеркушками», весьма корявым, кстати, почерком записанными на клочках бумаги, я набила свою маленькую дамскую сумочку, отчего все эти клочки еще и отчаянно смялись, набрала побольше воздуха в грудь и пошла в писатели.

С робостью и благоговением вошла я в помещение, где должно было состояться первое после летних каникул заседание областного лито 1981 года. В тесной комнатке было шумно. Мельтешило много народу - весьма обычные, кстати, люди. Они здоровались, встретившись после летнего перерыва; весело, порой с подковырками, шутили, рассаживаясь - никаких признаков принадлежности к избранным, никакого «горнего духа». Что удивило. Я-то относилась к писателям едва ли не как к небожителям.

Позже оказалось, что из собравшихся в тот вечер на лито не все сплошь и поголовно писатели, инженеров душ человеческих оказалось среди них не так много. Но это было еще время, когда они - писатели - все же посещали лито, потом перестали. А уж о том, что впоследствии их профессиональный Союз (как организация) расколется на две части и общение станет еще более избирательным, никто тогда вообще и не помышлял. Но это все произойдет позже. За это время я успею стать здесь своим человеком, начну подвизаться в критике...

Сколько же плохих стихов наслушалась я за эти годы! Были и хорошие, но плохих больше. Хуже всего то, что часто некоторые коряво срубленные строчки оставались в памяти, иные помню до сих пор. Если бы я тогда сразу осмелилась критиковать, то просто сказала бы всем графоманам, чтобы прекратили писать вообще, а лучше побольше читали. Однако тогда на меня, как на терпеливого и трепетно вглядывающегося в начинающих пиитов критика, выискивающего у них хоть полслова удачных, оказал влияние руководивший в то время лито поэт Виктор Тимофеев. Сначала меня поражало, как бережно он относится к той словесной зачастую пустопорожней руде, которую выдавали на-гора начинающие стихотворцы, потом стала брать с него пример в этом бережном отношении к людям.

Как поэта я Виктора Леонтьевича знала давно. Помню, еще в школьные годы нам дали задание выучить наизусть стихотворение на военную тему. И я выбрала его произведение, посвященное Анатолию Бредову. Но лично Тимофеева увидела в тот свой первый день в лито - он руководил заседанием. Крепкий, энергичный, напористый, он мне еще до начала заседания бросился в глаза: входил, выходил, здоровался с входящими за руку, с ходу решал какие-то вопросы. Поэтому, когда этот человек взял слово и заполнил собой все пространство, я спросила тихонько соседа: кто это? Тот недоуменно посмотрел на меня, словно вопрошая, неужели на лито есть такие, кто не знает самого Тимофеева!

Из взявших слово в тот день писателей обратила внимание еще на Якова Черкасского. Он был в форме морского офицера, задумчивый, лиричный. Свое выступление начал с признания, что все лето читал Библию, и она произвела на него мощное впечатление. Надо помнить, что шел 81-й год, и народ тогда в большинстве в церковь не ходил, лба не крестил и Библию не читал. Во всяком случае, среди морских офицеров вечная книга точно серьезного хождения не имела. Но в принципе к этому дело уже шло. И здесь даже было какое-то смакование момента с оттенком интеллигентского диссидентства: глядите-ка, уже не «Капитал» Маркса перечитывал, а - Книгу книг. Такое времяпровождение североморского поэта на собравшихся произвело впечатление, в помещении образовалась почтительная тишина. И в этой тишине Яков Ноевич прочел написанные под влиянием Нового Завета стихи. Про Иисуса, про Иуду, про 30 сребреников...

В тот вечер я сочинила пародию на это стихотворение. Последние строчки, помню, были довольно пафосными - «и медью в кармане не звякнет никто, иуды не ходят в лито!». Потом через несколько лет на одной писательской вечеринке я ему эту пародию прочитала. Вместе посмеялись.

Из запомнившихся с того памятного дня была, конечно, Ольга Петрищева, первая книга стихов которой сгорела в типографии 22 июня 1941 года. Следующий ее сборник вышел из печати через 40 лет.

Помню поэтессу Надежду Добычину, в то время редактора «Строительной газеты», охотно печатавшей стихи начинающих авторов. Из тех, кто, как и я, пришел впервые, помню молоденькую девушку, она работала дворником и - что-то там в рифму сочиняла. Тихая, робкая, она очень смущалась и стеснялась, но свои рифмованные строчки тем не менее упорно читала вслух. Света ее, кажется, звали. Помню, позже, когда умер Брежнев, она принесла свои стихи, написанные по этому случаю, и, как всегда, смущаясь и стесняясь, протянула Тимофееву. Он внимательно изучил содержимое вырванного из тетрадки листочка в клеточку и сказал, что уважает охватившее ее чувство скорби, но писать на эту тему все же не советует.

Потом было много встреч, знакомств, общение с другими мурманскими писателями. Романтичный Борис Романов вел мой первый семинар прозы. Помню, как деликатно обошелся он тогда с моим рассказом. Может, потому, что среди молодых начинающих писателей я была единственной женщиной. Остальных-то он громил основательно. Виталий Маслов - добрый Карабас-Барабас, так за волнистую бороду называли мы его меж собой. Было в нем что-то грозное от Карабаса - это когда врагам приходилось давать отпор. Для друзей же - милейший человек.

Помню, как пришедший однажды в лито новенький, представляясь и рассказывая о себе, на вопрос, в каком жанре работает, скромно сказал, что пишет роман. Мы на него посмотрели тогда снисходительно: «Ну-ну, так прямо сразу и роман!» А это был Николай Скромный со своим «Переломом». Помню, как взахлеб Владимир Семенов рассказывал нам о Высших литературных курсах, которые только что окончил. Помню, как, бережно поддерживая под руки, привели на одно из заседаний лито своего отца Николая Николаевича братья Блиновы - тоже писатели. Это было незадолго до смерти Блинова-старшего, и у того оставалось уже не так много сил, но встреча с читателями для писателя - святое. Леонид Крейн, Евгений Гулидов, Борис Орлов, Владимир Смирнов, Александр Миланов, Игорь Чесноков...

Но это все было потом. День же, о котором я вспомнила, так и остался для меня очень важным. Ведь именно потому, что он в моей жизни был, я начала писать, а не мечтать об этом.

Галина ДВОРЕЦКАЯ.

Опубликовано: Мурманский вестник от 20.01.2007

Назад к списку новостей

Новости региона
Курсы валют
$10 NOK10 SEK
65,814075,324179,547072,7227
Афиша недели
В жанре девяностых
Гороскоп на сегодня