17.11.2007 / Культура

КОЛЬЧУГА ПАМЯТИ И ЛЮБВИ

В двадцать он сменил имя и фамилию, впервые надел косоворотку и русский кафтан. В тридцать - создал несколько капитальных трудов по русскому фольклору. Жил остро, напряженно, несмиренно. В сорок, когда был он уже известным писателем, ему едва не отрубили голову. То, что не удалось тогда, свершилось спустя тридцать лет, когда Дмитрий Балашов принял мученическую смерть на своей даче под Великим Новгородом. Итог жизни - ряд серьезнейших исследований по фольклористике, десять исторических романов и три повести, тринадцать детей.

Мы познакомились десять лет назад в Славянском ходе Мурман - Черногория. Писателю исполнилось семьдесят, но старика в нем не чувствовалось - был он мальчишески легок, резок, крут, весь - от ножа. Уверен, если б не злая воля, он жил бы и сегодня. Несмотря на восемьдесят лет, на беды и горести и крутые повороты судьбы, коих немало пережил он на своем веку... Не привелось.

- Россия больше знает Балашова как писателя, меньше - как фольклориста. Хотя, возможно, он как фольклорист значительнее, - так, неожиданно, заметил на VI Балашовских чтениях, на которых довелось побывать и мне, известный писатель-рубцововед Николай Коняев. - Если бы все, им сделанное в фольклористике, удалось собрать, мы бы имели памятник мирового значения. Причем его размеры мы не знаем, потому что наследие Балашова-ученого рассредоточено. Но для меня очевидно, что без Балашова-фольклориста не было бы Балашова - автора исторических романов...

По мнению Коняева, отказ от данных Балашову отцом фамилии и имени (отец - актер питерского ТЮЗа Михаил Кузнецов, футурист и англоман, взял фамилию Гипси, а сына назвал Эдуардом), принятие другого имени - поиск русскости, на который обрек себя будущий писатель.

- Если его отец затаптывал в себе русскость, то Дмитрий Балашов возвращался к русскости, искал ее... - считает Николай Михайлович. - Потому и принялся носить косоворотку в 20 лет, что потребовало от него и самоотречения, и жертвенности.

На мой взгляд, именно в нашей Варзуге нашел Балашов то, что искал - ту самую "русскость". В этой поморской деревне бывал он многократно с 1957 по 1964 год. Здесь собрал он богатейший фольклорный материал, позже ставший основой двух книг: "Сказки Терского берега" и "Русские свадебные песни Терского берега Белого моря".

Именно этой теме - связи Дмитрия Балашова с Варзугой, в целом с нашим краем, было посвящено мое выступление на чтениях. Все те несколько дней, что длился этот литературный праздник, в Великом Новгороде жил я у вдовы писателя - Ольги Балашовой. Ольга Николаевна - человек удивительный, настоящий подвижник, во многом благодаря ее усилиям Балашовские чтения стали явлением всероссийского масштаба. Сам Дмитрий Михайлович говорил о ней, что, "наконец встретил женщину, с которой хотел бы прожить всю жизнь..."

Ольга Николаевна позволила мне познакомиться с полным собранием его стихотворений, всего их около двухсот. Для нас - мурманчан важно, что часть из них связана с нашим краем: около десяти написаны в Варзуге, писал Балашов стихи и в Славянском ходе Мурман - Черногория, и когда путешествовал на барке "Седов". При жизни он стихи не публиковал, а напрасно. Они слабее прозы, но лучшие из них, безусловно, интересны (для понимания внутренней сути писателя, его взглядов на мир и самого себя, так просто необходимы), и не только специалистам.

На чтениях довелось вдоволь пообщаться с сыновьями Балашова, и с младшими - шестнадцатилетним Никитой и двадцатилетним Иваном, и с самым старшим - Василием. Василию Дмитриевичу уж 52! Очень похож на отца: и внешне, и по тому, как ведет себя: решительный, уверенный в своей прямоте, упрямый, вместе с тем - легкий на подъем, готовый и к спору, и к драке. Улыбчивый, открытый. Этим, впрочем, он не в отца. Тот все был чаще суров, улыбался - редко, да и, несмотря на доступность, чувствовалась в нем некоторая отстраненность, отдельность от остальных. Именно Василий Дмитриевич был с отцом в Варзуге...

- Помните?

- Как не помнить, - с улыбкой откликается Василий. - Помню, как на мыс Корабль ходили - за аметистами. Еще - как с мальчишками повздорил местными, бить меня пытались. Еще - как отец меня за сметаной на другой, высокий, берег (мы жили на пологом) послал, а с местными мальчишками повздорил. Банку выронил: покатилась по склону к воде, пробка отлетела, а сметана не пролилась - настоящая, густая, такой в городе я прежде не видел...

Но как все-таки похож на отца! Непримиримый, упертый. До крайности православный, уверенный, что нынешнее господство электроники - наступление на российскую самобытность и даже больше, ущемление личной свободы, за которым последует полное закрепощение. Считает, что коль за каждым из нас номер закреплен, это все равно что имени человека лишить, а значит, и судьбы, и Отечества. Потому отказался от российского паспорта и ИНН. Василий убежден: если этому не препятствовать, настанет срок, что людей не станет - только номера одни, как в концлагере. И ведь не переубедишь...

На чтениях зашел разговор и о том, что сейчас Балашова читают заметно меньше, чем прежде. Серьезному писателю в эпоху Марининых и Донцовых выжить трудно... И все же, очевидно, что его крепкая, искусно сработанная историческая проза по-прежнему в чести, и интерес к ней будет только расти.

- Помню времена, когда за том Балашова давали три детектива, - говорил на чтениях писатель Николай Дорошенко. - Его читали, взахлеб читали...

Согласен с ним был и второй гость из Москвы - Виктор Пронин, известный автор детективов (именно по его книге Говорухин снял своего "Ворошиловского стрелка").

- Да иные его романы читаешь, словно детектив, - констатировал Виктор Алексеевич, а потом с мягкой улыбкой добавил: - Так что, он из нашего цеха... Верю, что он вернется, придет к современному читателю - как современный писатель!

Постоянный участник Балашовских чтений, писательница из Ревды, руководитель Ушаковского славянского хода-2007 Надежда Большакова рассказала на главном вечере форума, что проходил в малом зале Новгородской филармонии, историю одного письма - короткой переписки Балашова с врачом Владимиром Рубцовым. Тот благодаря серии "Государи московские" увлекся русской средневековой историей и - решил сплести кольчугу. Плел, читая один из балашовских романов: "Читал "Младшего сына" и плел. Читал - и плел, читал - и плел..."

Выступление Андрея Грунтовского, руководителя питерской народной драмы "Русский православный театр", было обращено к театру в жизни Балашова, но начал он тоже с кольчуг и мечей, в чем немалый специалист. Андрей Вадимович попутно еще и исторической реконструкцией занимается, а боевые доспехи русичей - нередко облачение его актеров.

- Последний раз мы обряжали его в кольчугу незадолго до смерти. Он не светился тогда, не радовался, - вспоминает Андрей Грунтовский. - Как в бой, на битву надевал...

Слушал выступающего, а в памяти почему-то ожила картинка из эйзенштейновского "Александра Невского". Русский воин, сраженный предателем, шепчет, умирая: "Коротка кольчужка...".

А Грунтовский с потаенной, тихой грустью переходит к рассказу о незавершенном с юбиляром споре о русском театре.

- "Русского театра - нет! Нет и не было..." - так он считал. И так долгое время и было. То, что мы имеем, - западно-европейская традиция, прижившаяся на русской сцене, - на краткий срок соглашался с оппонентом выступавший. А потом мягко, но уверенно, словно обращаясь к живому, слышащему его собеседнику, возражал: - Но сейчас ведь он есть. Мы же играем "Царя Максимилиана" - это народная русская драма. Русский театр есть! Даже фестиваль есть театральный - "Золотой витязь", организатором которого является Николай Бурляев...

На чтениях Русский православный театр представил постановку по прозе Бориса Шергина "Морю синему на утишение".

...А Дмитрия Михайловича Балашова та, реальная кольчуга, не уберегла. Но есть ведь и иное боевое, защитное облачение - это кольчуга нашей памяти и любви. Надежна ли она, достанет ли ей силы и крепости, чтоб укрыть от удара и Родину нашу заветную, и каждого из нас, судьба которых, как и судьба Дмитрия Балашова, - служение своему Отечеству? Верю, что выдержит этот доспех, хоть и нематериален он, а порой - тверже стали. Но зависит это от нас. От каждого.

Дмитрий БАЛАШОВ

* * *

Мороз до тридцати. Скрипит дорога,

И пар над Варзугой смерзает в снег.

Легко взбегают елки по сугробам,

А небо в нежном розовом огне.

Холодный край! Ты днесь еще любимей.

Очарованьем сказочным согрет,

Чту каждый твой порог, дома и дымы,

Успенский храм и ели в серебре.

Тебе молюсь, скитаясь по дорогам,

Еще тебя увидеть жажду вновь,

Быть может, только ты - моя любовь,

Яснеющая с каждым новым годом.

* * *

Близится конец и сердце рвется.

Варзуга, с усмешкой озорной,

Расстается навсегда со мной.

- Больше к нам, наверно, не придется?

- Что вы, я приеду этим летом!

(Веришь сам-то? Ведь уже почти

Все, что мог, собрал и все пути

Пробегают стороною где-то...)

- Увезешь кого-нибудь от нас!

Это шутка, а серьезно, взаболь,

Сами тут же возражают бабы:

- Нет, жениться можно только раз.

Я хотел сказать, что нет, неверно!

Только раз - когда нашел свою,

Что полюбит, что создаст семью,

А иначе - можно рвать и верить...

Но молчу, смеюсь, глаза в глаза.

- Не смущайте вы меня, Димитрий!

Разве взгляд смущает мой? Смотри ты!

Про себя б такого не сказал!

В жизни сделать все предельно ясным,

А тогда уже искать и звать.

Возвращаться в Варзугу опять,

И любить, и верить - все напрасно.

А пока - прощаемся, смеясь,

Пьем вино и запиваем чаем,

Послепослезавтра улетаем,

Если вьюга не задержит нас.

Так всегда рискуешь, возвращаясь

Через годы - близких не застать,

Что сейчас сбираюсь улетать

Я, в душе навеки расставаясь.

- Не миную! Встретиться придется!

На покос приеду так и так!

Варзуга теперь моя мечта...

Близится конец, и сердце рвется...

* * *

Головой в золотой пыли.

Ты груба и лицом, и станом,

Мы таких вот, скрутив арканом,

Из далеких земель вели.

Мы таких, надругавшись досыта

И рубахи напрочь сорвав,

Опрокидывали раскосых

В полевое кипение трав.

Мы вставали грязные, голые,

Закусив губу до крови,

И плескало глазами тяжелыми

Море дикой степной любви.

Что ж ты рожу отворотила?

Уж ни тем ли теперь горда,

Что прошла наша грозная сила,

Как швыряли на щит города.

Там, где кони наметом, рысью ли,

Тишина, над хлебами синь,

Измельчали мы или выросли

Из кольчужной брони пустынь.

Вечно блазнит, в веках звеня,

Чтоб Европа летела грязью

Из-под звонких копыт коня.

И любить нас шальных, неистовых,

До предела лет молодых,

Самый злой и пленительный искус

Непутевой твоей судьбы.

* * *

Когда прожито все и осенние листья в тревоге,

Словно карты мешает пропойный бродяга рассвет,

Уходи, остается земля и в полях остается дорога,

В никуда золотистой России рассеянный свет.

Одиночество, звоном встают над землею закаты,

И любимая женщина взглянет уже не любя.

Уходи от страстей, уходи от ненужной расплаты

За грехи, что свершить не пришлось. Уходи от себя.

Все равно не вернешь неразумную юность из сумрачной дали, И смешно закликать ту судьбу, что угасла вчера.

На дорогах России таким вот куски подавали,

И горюнились бабы вослед, провожая с двора.

Уходи, детям жить, не мешай оперяться иному,

Тверже посох сожми, в небылое дорога строга.

Оглянись еще раз на изломы родимого дома

И запомни не книги свои, а свои на закате стога.

Будут версты и злые березы, и пухлые тучи,

В опрокинутых далях утонут твои города.

Пусть века прошумят над могилой, и самое лучшее - Успокоиться в этой земле без креста и следа.

Дмитрий КОРЖОВ

Опубликовано: Мурманский вестник от 17.11.2007

Назад к списку новостей

Новости региона
Курсы валют
$10 NOK10 SEK
66,249778,075381,453975,4329
Афиша недели
Скандалы и разочарования
Гороскоп на сегодня