25.01.2008 / Культура

Он вернется

О нем говорили, что он был единственным свободным человеком в несвободной стране. По крайней мере, одним из немногих. Добился поистине всенародной славы. Распоряжался своей судьбой, своими дорогами, - правда, ширина колеи определялась извне, но все же... Он предчувствовал волю.

Сегодня Владимиру Высоцкому исполнилось бы семьдесят. Какая-то странная дата в приложении к нему, вечно сорокалетнему. Этим человеком болела целая страна, эпоха. С тех пор прошло не так много лет - но нет ни того государства, ни того воздуха, казавшегося ему душным. В новой стране, выросшей на старом пустыре, его стихи напечатали, по его повести сняли кино, его голос записали на миллионы дисков, о нем написали тома воспоминаний и научных трудов и вот уже делят наследство и спорят, кто имеет право судить и вспоминать, а кто еще не дорос. Судьба классика.

Вот только нынче не время классиков. Высоцкий, бывший голосом поколения, избавивший его от немоты, пожалуй, не сделался современником нынешних молодых. Хоть по возрасту вполне мог стать им - вошли же в мир современного ищущего читателя Битов или Аксенов. А он отчего-то - нет.

Отчего? Может быть, от того же, что делало его при жизни преимущественно самиздатовским автором - он далек от мейнстрима. При всей славе, известности и всенародной любви, этот человек с сорванным горлом был поэтом не ответов, а вопросов. Не знания, а сомнения. "Но мы все ставим каверзный ответ и не находим должного вопроса", - мучился он и заставлял мучиться слушателя. Он, сын советской страны с репутацией хулигана, унаследовал раздвоенность и неодномерность сознания, свойственную русской интеллигенции некрасовско-чеховских времен. Их неуверенность, которую так легко посчитать бесхребетностью, когда "и снизу лед и сверху - маюсь между, - пробить ли верх иль пробуравить низ?" Их неумение собственное мнение амбициозно выдавать за истину - чем так легко овладели представители не отягощенного избытком интеллекта класса, пришедшего на смену.

Русский поэт, принужденный жить в коммунальную эпоху - нелепая ошибка. Для человека, которому мечталось обладать лишь "свободой слова - то есть подлинной свободой", она оборачивалась драмой. Потому и появлялись стихи, похожие на записки из подполья, в которых мерещились нечисть, острог, и дурдом. И такая тоска, что воздуху не хватает. Они-то оказывались на редкость близки читателю, привыкшему ту самую "подлинную свободу" ловить, словно волну запрещенных радиостанций, втайне, на кухнях, в проверенном кругу или под хмельные "полбанки".

А поэт - ибо он на то и поэт, такое уж ремесло, пленял своим уменьем среди этого нездорового воздуха вдруг поступить, как хочется: нарушить запрет, сбежать из дурного сна. Репутация повесы и хулигана - ею еще Пушкин, Маяковский, Есенин пользовались. Ежели хватит духу - тогда можно и зеркала бить, и вприсядку идти, и женщину любить, какую хошь, и плакать, и смеяться в голос:

Мы - как сбежали из тюрьмы, -

Веди куда угодно, -

Пьянели и трезвели мы

Всегда поочередно.

И бес водил, и пели мы,

И плакали свободно.

Чем расплачиваются за эту вольницу - известно. Но на то и судьба, на то и характер. Высоцкий за свою расплатился сполна.

Прошло три десятилетия. Страна увидела свободу. Да, мы узнали ее - не на засиженной кухне и не спьяну, и не с оглядкой - она заговорила на разные голоса, запела, заплакала. И на этом празднике - разве до поэзии? И мы поверили в перерожденье, в обновление, в начало с чистого листа, в то, что мир изменился... Не доживший, загнанный поэт с хриплым голосом пел об этом - тогда, когда все остальные пели о другом.

В общем ликованье, мы, кажется, сами не заметили, что вновь запели хором. Но если оглянуться, обнаружим: как шли, так и идем строем, и только ландшафт чуть изменился, и вместо нищеты пришла временная сытость. Что же до смысла, до сути, до сердца - то ни на грош его не прибавилось. На кухнях не говорим вечерами - просто не о чем. И так же "...живём в мертвящей пустоте, и страх мертвящий заглушаем воем - и те, что первые, и люди, что в хвосте..."

Мы забыли коммуналки, мы издали книги, мы говорим в голос. Но свобода - она внутри. Она есть чистота, вера и выбор. И это тяжелое бремя, его трудно нести в одиночку, еще трудней - скопом. Еще тянем. Или уже нет?

Мы, увы, рано или поздно отвергнем это бремя. Убедим себя, что оно было опасным сном. Побегом. Иллюзией. Впрочем, поэт это давно предсказал: "нам после этого прибавили срока, и вот теперь мы - те же самые зека - зека Васильев и Петров зека".

Мы откроем глаза на той же кухоньке, у того же беззвездного окна. Что нас спасет тогда?

В этом ужасе прозренья, утреннего отрезвленья, мы снова найдем ее - иначе не выжить. Вернется поэзия. То самое "гениальное и недопонятое - всплеск и шалость", "отъезды, уходы, побеги". Это она, поэзия, начнет выстукивать "SOS" там, в груди. Она будет вновь напоминать об утраченном. Она не даст успокоиться. Тогда Высоцкий вновь станет современным поэтом. Он придет, когда мы научимся сомневаться. Спрашивать. Искать. Ему несомненно суждено еще раз выразить боль и хворь поколения - нового, слепого, нелепого... Опьянить не знанием, но стремлением к воле - в горы, "на которых еще не бывал", силой чувства, точностью удара. Он вернется - он и сам это знал:

Вернусь к тебе, как корабли из песни,

Все помня, даже старые стихи.

Татьяна БРИЦКАЯ

Опубликовано: Мурманский вестник от 25.01.2008

Назад к списку новостей

Новости региона
Курсы валют
$10 NOK10 SEK
66,249778,075381,453975,4329
Афиша недели
Скандалы и разочарования
Гороскоп на сегодня