13.03.2008 / Культура

ЖИТЬ!

Рисунок Александра Даниловского.

...Холод ледяной воды молниеносным ожогом пронесся по телу и остановился под горлом. Одной рукой, вытянутой на всю длину, я держался за кромку льда, второй сжимал два ремня, на которых болтались в воде ружья. Выбросив их на лед, покрытый крупными пупырями и иглами, таков уж этот поздний весенний лед, они и трех секунд не пролежали - все обвалилось, и я забарахтался во множестве ледяных иголок. Снова зацепившись за кромку осыпающегося льда, лихорадочно соображал, как выбраться из этого ледяного крошева. Было ясно, что ломать лед нужно в том направлении, откуда пришел, - до этого-то ведь он меня держал...

Еще раз выбросил ружья на лед, держа их за ремни. Но стоило чуть-чуть навалиться грудью на припай, и все вновь обрушилось. Я стал яростно разгребать шипящие и позванивающие острые столбики ледяного месива. Одышка и учащенное биение сердца пугали не меньше, чем линия лесного горизонта, которая плавилась в теплом, густом воздухе. До самого близкого берега было метров шестьсот. Тяжело дыша, теряя силы, почувствовал, что замерзаю. Несколько раз, сознательно оббив предательскую кромку еще метра на полтора, опять выбросил ружья на лед. Любовь к оружию не позволяла так-то вот легко отдать их холодной бездне.

Цепляясь за лед, развернул дулом от себя сначала одно ружье, а затем и другое и с силой катнул их подальше от полыньи. Они проскользили метров пять. Мысль, что именно по ружьям друзья определят, где я утонул, болью отозвалась в душе. Подработав ногами в воде, наконец удалось выбросить на лед тело. Но стоило опереться коленом на кромку - снова все рухнуло...

Озноб, усталость, невероятно отяжелевшая зимняя одежда, даже короткие сапоги - все тянуло вниз. Ледяная вода, словно толстая капроновая сеть, стягивала мышцы и сковывала движения. Стало жалко себя, свою красивую и молодую жену, друзей, которые через несколько часов будут искать меня здесь, метаться по этой кромке льда, пристывшей и окрепшей к ночи...

Я оглянулся - в противоположной стороне полыньи спокойно плавал большой, чистый, в мелких капельках воды на спине, гусь-гуменник - виновник моей беды. Его голова слегка притонула в воде, и казалось, что он выискивает мелких рачков и прочую кормовую живность... Я не дошел до него по озерному льду метров двадцать, когда услышал: "зык-зык-зык - ледок подразогрело с утра; ружья снял, держал за ремни, шел осторожно, едва-едва, но шел. А лед пел все звонче: "зык-зык". Подошел. Гусак, вот он - под ногами: здоровенный, след кровяной несколько метров. Взял его за шею, оторвал ото льда и - ухнул вниз, под лед.

...Дальше, за гусем, где заканчивалась полынья, продолжал темнеть и блестеть искрами слезящихся иголок массив водохранилища. А за начинающимся от самого уреза льда болотом сидел в скрадке мой друг Серега. До него километра два, не меньше...

Оставалось две-три минуты - а там - руки перестанут

держать и мое окоченевшее тело опустится на дно русла. Господи! Помоги мне!!!

- Помоги мне, Господи!!!

Я висел на кромке льда, держась локтями, не чувствуя пальцев ног и рук. Смертный холод вымораживал нутро, убивал...

Каждый, живя, думает о смерти. И каждый представляет - если придется уходить, то сделать это нужно как можно достойней. О том, чтобы уйти еще и красиво - "на миру", где и смерть красна. Но об этом, болтаясь в стылой воде над черной бездной, я даже и не думал. А потом те, что составляли мой здешний "мир", были - один в двух, другой в четырех километрах от меня и не подозревали ни о чем. Оставалось в свои предсмертные минуты вести себя достойно - только перед самим собой и Богом...

Стало вдруг теплее. Напряжены были только руки и плечи. Захотелось их освободить, сжаться в комок и ни о чем не думать... Невольно вспомнилась притча о лягушке, которая, попав в крынку с молоком, боролась за жизнь и двигалась до тех пор, пока не сбила молоко в сметану и не выбралась из нее.

Сбить воды огромного залива во что-то достаточно твердое, я знал, задача невыполнимая, но ломать этот острый игольчатый лед, если не до самого берега, то до потери сознания - буду!

Вспомнив о своих сыновьях (им на двоих семь лет), я заорал что было мочи и, напрягая все мышцы, какие еще могли это делать, стал ломать лед локтями, подбирая под себя эти звеняще-шипящие змеи ледяных иголок. Сколько метров я "проломался" - не знаю. Ревел и бил руками перед собой, пока им не стало больно. Мои пальцы защищали простые хлопчатобумажные перчатки с резиновыми пупырышками, именно они помогли мне зацепиться за лед и из последних сил, работая ногами, затащить на лед свое вконец измученное тело...

Откатившись от полыньи - зарыдал.

- Спасибо Тебе!.. Господи!!!

...Добежав до первых камней, наступив на ружья, вырвал их из правой, закостеневшей от холода кисти руки. Смертельная боль от запястья до локтя захлестнула так, что я вскрикнул.

- Только не останавливаться, только двигаться! - убеждал себя сквозь жгучую боль и слезы, которые не замечал, - они текли сами по себе. Перебежав через полосу камней разной величины, добрался к небольшому островку с сухими деревцами, ветками, прибойной травой и водорослями. Нужно было собрать их в кучу. Пальцы не слушались, но руки и ноги с основной задачей справились. Попытался расстегнуть пуговицу нагрудного кармана жилетки. Как было холодно... Пальцы совсем не слушались. Схватив пуговицу зубами и вырвав ее с куском материи, я со слезами, в прямом смысле слова, добыл этот, самый заветный, презерватив в моей жизни.

Именно в нем находился контрольный коробок спичек. Развязывать резиновый узелок онемевшими, скрюченными пальцами - занятие безнадежное. Рванул его зубами. Сладковатый аромат резинки, оставшийся на губах и языке, превратился в горечь. Было нечем взять спичку. Пальцы едва двигались, я их почти не чувствовал. Пытался их мять, бить ими по коленям - тщетно. Полураскрытый коробок лежал на соломке сухих водорослей и ничем не мог мне помочь. Холодом сжало голову. Насквозь мокрый, я замерзал...

- Нет уж - хрен! - я снова стал прыгать, махать руками, бегать взад-вперед, ломать сухие ветки и собирать их в кучу. С небольшой корявой березки зубами содрал тоненькие облупившиеся коринки бересты. Рассыпав спички, с большим трудом взяв одну из них в зубы - все-таки зажег... Опалил усы, вдоволь наревелся от досады и боли, но бересту запалил. Подложил к ней сначала сухой травы, которой, пока пластал ее, изрезал пальцы, в разгорающийся, уже давший живительный дымок костерок, подбросил резинку презерватива. Та, затрещав, расплавилась, разожгла непослушные стебли еще сильнее. Спасительный огонь принялся увеличиваться и облизывать своими языками мои онемевшие пальцы...

Куда девалось солнце, так щедро светившее и гревшее совсем недавно? Сейчас, разгораясь и обдавая теплом окончательно продрогшего горе-охотника, светило и грело другое солнце - костер. Он набирал силу с каждой секундой, возвращая мне надежду выжить. Раздевшись догола, стал выжимать вещи - все, до последнего носка. Жар от костра заставил отступить и внимательно следить за развешенной одеждой. Из сапог валил пар, я крутил и размахивал перед огнем шерстяным свитерком, чтобы первым делом натянуть его на себя, то и дело, поворачиваясь к костру задом, чтоб согреть спину и все остальное, что там есть.

Стоя спиной к костру, я увидел, что прямо ко мне с той стороны залива знакомой семенящей походкой спешит Серега. Где-то метрах в ста, а может и меньше, за моими вещами, оставленными на льду, проходила предательская линия фарватера подводной реки. В любой момент Сергей мог повторить мою ошибку и провалиться. Испугавшись за него, машинально схватил с жерди свои невысохшие кальсоны, надел на бегу такой же волглый свитер и босиком полетел к берегу до ближайшего крупного валуна. Земля и камни. Господи, какие они были холодные... Забравшись на глыбу двухметровой высоты, изо всех сил стал махать кальсонами Сергею, показывая перекрещенными руками, чтобы он не ходил. Слава Богу, благодаря биноклю он меня увидел, все понял и пошел назад. А я с вновь онемевшими от холода ногами к костру.

Минут через сорок-пятьдесят пришел Серега. Он, вернувшись в лагерь, взял лыжи, сухую одежду и поспешил ко мне с длинной сухой жердью - уже на лыжах. К этому времени я согрелся и был почти сухой...

С противоположного берега по льду двигалась широкая и светлая солнечная полоса. Накатив на берег, она раскрасила прибрежные камни, куски льдин и жухлую, обтаявшую болотную траву. А я - живой... И буду жить!

(отрывок из рассказа)

Александр Даниловский.

Опубликовано: Мурманский вестник от 13.03.2008

Назад к списку новостей

Новости региона
Курсы валют
$10 NOK10 SEK
65,402675,651280,273273,4324
Афиша недели
В жанре девяностых
Гороскоп на сегодня