13.12.2008 / Культура

Хорошее лекарство - «Морфий»...

«Морфий». Кадр из фильма.

После «Морфия» вновь удивляешься тому, как удается режиссеру Алексею Балабанову быть таким разным. Ставить картины, ни одна из которых, ни в малой степени не повторяет образы и даже жанр предыдущей. Наверное, последнее понятие как раз ключевое. Балабанов пробует разные жанры, пробует себя, ухитряясь всякий раз выдерживать точность, равновесие.

Припомните утомительно-стильный абсурд черно-белого «Про уродов и людей», приправленную гламуром слезливость «Мне не больно», разухабистые «Жмурки», где и триллер, и пародия на него воплощены абсолютно, наконец вызвавший так много споров «Груз-200» - настоящий сюр, помноженный на точно, до запаха, воспроизведенный «совок». Теперь новая задача: на экране подзабытый реализм, лучший опыт отечественного кино XX века, драма, литературная основа которой - повод для режиссерского осмысления, интеллектуальных штудий, серьезного разговора с подготовленным зрителем. И при этом любимые балабановские мотивы - любовь, смерть, страсть - воплощены изящно и пронзительно.

Зима, рельсы, глухой полустанок, лошаденка, поджидающая редкого гостя - странного пассажира, которого проруха-судьба занесла в эти дикие места. Черные проталины-колеи, кучер Влас, худая кобыла, нескладный юноша с саквояжем - вчерашний студент, сегодняшний земский врач, единственный на сотни верст эскулап, которому и роды принимать, и с того света вытаскивать, и ампутировать перебитые руки-ноги, и назначать бесконечные порошки от всеобщего сифилиса. А пока: «Какой я тебе барин? Зови меня товарищ доктор».

Балабанов в «Морфии», если можно так выразиться, особенно художник. Он буквально рисует каждый кадр, это живопись, а не кинопленка. Великолепные композиция, цвет, декорации - ничто не режет глаз, такое редко нынче встретишь. Чудесные дальние планы с бескрайними зимними полями, тонкой полосой завьюженной дороги, плетущейся лошаденкой или, наоборот, бешеной скачкой, метелью, санями, запряженными горячей парой, - будто ожившие страницы пушкинских повестей.

Многие кадры хочется задержать и смотреть, смотреть на них, забыв о сюжете, вдыхая чистый воздух настоящей живописи. Чего стоит заледеневшая тропка от больницы к дому доктора, по которой, торопясь, спотыкаясь, несутся каждое утро сестры милосердия, заслышав крики новых больных; чего стоят волки, на вьюжной дороге едва не затравившие пожарных лошадей, везущих доктора на вызов; чего стоит дальнее зарево пожара, осветившее округу, и собаки, воющие, почуяв гибель человека, и заиндевевший колодец, и дом с чуть освещенными окнами, за которыми любят, живут и умирают…

Оператор-постановщик, работавший над картиной, Александр Симонов - верный единомышленник Балабанова, ставивший многие его фильмы. Ленту вообще делали командой, исполняя долг памяти. Дело в том, что сценарий по мотивам двух произведений Михаила Булгакова, «Записок уездного врача» и «Морфия», написал когда-то Сергей Бодров-младший. Балабанова текст тогда не устроил, пошли споры. После Кармадона режиссер почувствовал, что фильм сделать просто обязан. Так появился «Морфий».

Булгаковские тексты, осмысленные постановщиками, во многом автобиографичны. Надо сказать, отнеслись к ним бережно, сохранив и канву, и образы, и нить сюжета, и пафос. Режиссер позволил себе лишь одну хирургическую операцию над повестями - перенес действие в 1917 год. Акцентировал. Сделал внятным контрапунктом всего происходящего эту историческую дату-символ.

Впрочем, революция - это где-то там, далеко, в Москве-Петербурге, за горами, за долами, а тут, в забытом Богом уезде, - ти-ши-на. Доктор Поляков сменил на посту некоего Леопольда Леопольдовича, фамилия которого забылась им самим, так что даже рецепты подписывал просто - «Леопольд». Вчерашний москвич привык к «знатному инструментарию» земской больнички - щипцы да шприцы, чего еще просить? Перед первыми в жизни операциями лихорадочно листает медицинские справочники да, зажмурившись, жахает для храбрости стопку водки. Силясь выглядеть циником, небрежно бросает потом: «Когда помрет больная, сообщите». И - спасает, спасает, спасает. Он хороший врач. Ему больше ничего не остается. Больше некому.

Главную роль в фильме исполнил молодой актер Леонид Бичевин, мелькнувший до этого лишь в «Грузе-200». Надо сказать, для трагического образа интеллигента рубежа веков юноша будто создан: черноокий, смертельно бледный, хрупкий, вороново крыло волос, лихорадочный взор. Балабанов на сей раз отказался от своих любимых актеров - Маковецкого, Сухорукова. В камерном фильме вообще заняты немногие. Из звезд - только блистательная Ингеборга Дапкунайте в роли Анны Николаевны.

Дапкунайте предстает в неожиданном облике: костюм сестры милосердия до неузнаваемости изменил ее, скрыв красоту и, пожалуй, прибавив возраста. Остались только бледность кожи и поволока в глазах. Да чарующий акцент (по фильму Ингеборга - обрусевшая немка). Анна Николаевна у Балабанова - поистине роковая женщина, ее тонкие пальцы, сжимающие шприц, становятся перстами судьбы едва ли не в античном ее понимании. Ведь именно Анна делает занедужившему Полякову первый укол коварного лекарства - морфия. Укол, давший облегчение не только физической боли, но и душевной. Случай, в одночасье превративший врача в пациента, док-тора - в наркомана-морфиниста. А что еще делать ему, Полякову, если вокруг - дикость и мерзость?

Анна (а имя-то какое - «благодать») у Булгакова становится любовницей героя не сразу и едва ли не против воли. Дапкунайте же играет иное. Женщина с прозрачными, будто талая вода, глазами с первого дня искушает его, замечая: «А доктор хорошо роды провел, не хуже Леопольда», «А доктор хорошо ампутацию сделал, наверное, часто раньше делать приходилось». Действительно влюблена или играет, ирония в ее голосе или восхищение - кто разберет? Но долгими вечерами у керосиновой лампы за чаем с крыжовенным вареньем, ею сваренным, так хочется слышать этот голос, чуть коверкающий русские слова, словно пробуя на вкус.

В фильме она также становится морфинисткой, силясь понять, что же за неведомое счастье дарит тонкая игла ее возлюбленному. И с шершавым своим акцентом задумчиво произносит: «Хорошее лекарство морфий. Но мне кажется, мы от него погибнем…» Впрочем, в финале смерть Анну не берет. Нет, этот хрупкий демон хладнокровно извлекает из карманов убитого Поляковым комиссара две склянки морфия, прячет на груди и неспешно ступает вперед, вдаль, нисколько не заботясь о прошлом. У нее своя дорога.

А пока… Пока Анна лишь утешает больных да крутит ручку граммофона в доме доктора. Эти звуки, скрипуче-картавые напевы Вертинского, стали лейтмотивом картины. От начала до конца они сопровождают героя, символизируя надлом причудливой эпохи модерна, стоившей жизни и души целому поколению русской интеллигенции. Есть, правда, еще один путь. Его выбирает Горенцбург, фельдшер соседнего участка (Юрий Герцман), прохвост и морфинист. Революция делает его комиссаром, но не спасает от шальной пули.

Что до дворянства, то оно на сломе эпох вырождается. Взять хоть Екатерину Шеффер (Катарина Радивоевич), благотворительницу больницы, похотливую и неразборчивую барыньку, хоть семейство Соборевских: некрасивую девушку Татьяну (Юлия Дайнега), дурковатого Осипа (Алексей Истомин), благодушного Василия Осиповича (блистательная роль Сергея Гармаша), рассуждающего о борьбе классов. В финале картины Соборевских, милых, в сущности, и радушных помещиков, спалят окрестные мужики, и Василий Осипович в беспамятстве, страшный и обгорелый, сжимая в руках икону, будет кричать: «Братцы, зачем же вы меня сожгли? Братцы!..» А вокруг - смерть и гарь. Это пришла революция. Это пришел народ.

Отмечу, в фильме очень немного натурализма. Гораздо меньше, чем в булгаковских текстах. Почти вся «медицина» снята общими планами, без детализации, любимой подчас Балабановым. Так что в этом смысле «Морфий» - нестрашное кино. Да и что медицина - с тех времен немногое изменилось, инструментарий уездных лазаретов все тот же, как и сортиры, при виде которых отчаянно рвет Полякова.

«Морфий» оказался очень достоверным - в каждой склянке, чашке, папиросе дышит подлинность, и это великая работа всего постановочного коллектива. Здесь веришь каждому кадру, забывая о киношной неправде, увлекаешься, будто не знаком с хрестоматийным сюжетом. И даже разбивка на главки, а-ля немое кино начала века, не отвлекает, а напротив, становится элементом стилевой достоверности.

Да, «картинка» на экране нестрашная. Негромко и спокойно авторы повествуют о похожих один на другой днях, ход которых логично и просто приводит к революции. И вот уже победивший класс торжествует на улицах, врывается в больницы, закалывает штыками офицеров. И вот уже, как у Цветаевой: «Россия - гулящая девка на шалой солдатской груди».

Народ, страшный и дикий, вышедший из этих глухих, сифилисом и прочей дрянью зараженных уездов, ликует. «Где мандат, где бумага?» - строго требует у героя пропуск пара красноармейцев на улице. И, глубокомысленно изучив поданный Поляковым аптечный рецепт, пропускают - читать-то научиться не успели… Народ жаждет праздника и пьяного веселья, народ - великолепные типажи - упивается комедией в «синематографе», где Поляков делает последний в своей жизни укол. В приливе наркотического счастья он тоже смеется, смеясь, достает револьвер, смеясь, пускает пулю в висок. Они не слышат выстрела, только один равнодушно отирает кровь, забрызгавшую лицо. Они хохочут.

Этот дикий и пронзительный финал, придуманный Бодровым и Балабановым, точен и верен до боли. Он будто завершает режиссерский поиск ответа на мучительный вопрос о судьбах Отечества. В «Жмурках» в ритме привычного «стеба» Балабанов говорит о России переломных девяностых, в «Грузе-200» ищет истоки этого уродства в переломных советских восьмидесятых, а здесь вдруг находит ответ - на рубеже веков, на рубеже эпох… Ответ страшный, но, кажется, верный - как диагноз, поставленный самому себе гибнущим доктором. А вот есть ли спасительное лекарство? Кто знает, кто разберет?

Фото:
«Морфий». Кадр из фильма.
Фото:
«Морфий». Кадр из фильма.
Фото:
«Морфий». Кадр из фильма.
Фото:
«Морфий». Кадр из фильма.
Татьяна БРИЦКАЯ

Опубликовано: Мурманский вестник от 13.12.2008

Назад к списку новостей

Комментарии

comments powered by HyperComments
Новости региона
Погода
Мурманск
Апатиты
Кандалакша
Мончегорск
Никель
Оленегорск
Полярные Зори
Североморск
Оулу
Тромсе
Курсы валют
$10 NOK10 SEK
57,533668,580172,985372,0079
Афиша недели (16+)
Экзотика и классика
Гороскоп на сегодня