27.02.2010 / Культура

Я и сейчас борюсь с медведем...

Фото: Коржов Дмитрий

Алексей Витаков - серьезный, настоящий русский поэт. Автор шести стихотворных книг, многих публикаций в «толстых» журналах. В январе Витаков проехал Кольский край с концертами, затем участвовал в традиционных Днях Владимира Высоцкого на Кольской земле. Там-то и довелось нам пообщаться, причем, когда оказалось, что оба - выпускники Литературного института имени Горького, живо перешли на «ты».

- Как к тебе пришли стихи?

- Мне было пять или шесть лет, когда я услышал радиопередачу, где читали хорошие стихи - балладу Роберта Стивенсона «Вересковый мед». В этом смысле у нас детство было очень хорошим - чернухой не кормили. Я выучил ее наизусть и с удовольствием декламировал перед гостями родителей. Лет в девять решил стать большим лиро-эпическим поэтом - разумеется, таким, как «великий учитель», как Стивенсон. Но быстро понял, что так писать очень сложно. Засел за прозу, и тоже не получилось… Надолго бросил это занятие. Вернулся к нему уже в юности, когда ухаживал за девушкой, которая занималась в литературной студии. Она меня туда, в студию, и привела. Мастер посмотрел на мое лицо (а я уже тогда занимался боксом), взял с полки томик Пушкина и сказал: «Перепиши от корки до корки…» За это я ему очень благодарен. Так началось вхождение в литературу, появились первые стихи, что живут до сих пор…

- Когда ты понял, что это серьезно?

- Тогда же, через год-полтора. Лет в семнадцать. Это трудно передать, но было абсолютно точное ощущение, что это - мое. Стихосложение ведь своего рода наркотик… Удивительный наркотик! В какой-то момент я понял, что жить без этого уже не смогу.

- Ремесло поэта в России - ремесло смертное…

- Это правда. У меня есть стихотворение «Немыслимый снег», посвященное провинциальным поэтам, у которых порой судьба страшно складывалась. С одной стороны, в России поэтов любят. Но, как правило, после смерти. А при жизни им говорят - шел бы ты, занимался каким-нибудь нормальным делом. А то занят какой-то ерундой, лишь бы не работать. Кстати, я считаю, писательство не может быть основной профессией. Конечно, приятно, когда за это еще что-то платят. Но тот, кто сделал это своей профессией, на мой взгляд, погиб как поэт. Да, можно жить переводами, работать редактором. Но это, хоть и работа со словом, но - иная. Я на жизнь зарабатываю на телевидении - веду авторскую программу «Арт-кафе «Господин ветер». А также занимаюсь со студентами непрофильных, не связанных с литературным творчеством вузов - как президент фонда и форума имени Николая Гумилева с 2001 года два раза в неделю веду у них литературные семинары.

- Гумилев - любимый поэт?

- Нет. Я, в первую очередь, его уважаю как мужчину, как русского офицера, который шел в атаку, не боясь умереть. Он ведь отказался от помилования, когда оно пришло от большевиков. И, кстати, создал первую литературную школу в России - Цех поэтов. Конечно, нельзя научить поэзии. Но стихосложению - можно! В Царскосельском лицее, к слову, это был обязательный предмет.

- В твоей книге «Другая сторона света» есть стихотворение «Сашбаш». Ты знал Сашу Башлачева?

- Да, мы виделись в Москве на домашнем концерте Башлачева за десять дней до его смерти. Кто-то сказал, что мы были друзьями. Это неправильно. Но я его очень люблю. Это настоящий русский рок, с собственной ритмической, скоморошьей основой, с нашим, своеобычным этническим русским окрасом.

- А разве у других столпов русского рока этого нет? У того же Шевчука?

- Нет, он скорее на Виктора Хару похож. Трибунный такой. Если мы говорим о стихотворной форме, то у Башлачева строка гуляет, когда его стихи читаешь напечатанные, с листа, то он совершенно лохматый, но в музыке Саша абсолютно гармоничен и точен. И поэзия там присутствует как энергия.

- Кто тебе особенно близок из русских поэтов?

- Юрий Кузнецов, Олег Чухонцев, Павел Васильев, Николай Рубцов, один из любимых - Тютчев. Большой список…

- Ты в литинституте учился в семинаре у Юрия Кузнецова. Что это был за человек?

- Достаточно жесткий. И семинар вел именно так - жестко. Некоторые не выдерживали его критики. Но мне он дал, с точки зрения поэтического ремесла, очень много. Чувство ответственности за свои слова, в первую очередь. Я стал гораздо внимательней относиться и к словам, и к собственным мыслям. Не все, что хочется, можно писать.

- Мне ребята-однокурсники рассказывали, что он среди них ищет замену себе. Он в тебе такую замену не видел?

- Да, я ему был симпатичен, и мои однокурсники ревновали: «Витаков, он тебя ругает, сечет, но все равно любит - это ж видно!» Он как-то устроил открытое обсуждение моих текстов. Пришли люди со всего института посмотреть на это побоище. К тому времени я уже многих обидел, когда сам критиковал. Так вот, избивали меня, наверно, часа четыре. За каждую не слишком удачную строчку! Иногда на одной строке зависали на полчаса. Час, пожалуй, говорил сам Кузнецов. У меня было ощущение, что на мне мешки ворочают. Когда я пришел в «общагу», один мой друг сказал: «Может, возьмем бутылочку да посидим? Хоть придешь в себя…» Какое там «посидим»! Мне даже на водку смотреть не хотелось. Жить не хотелось. Хотелось вещи собрать и уехать. И тут - стук в дверь, заходит наш однокурсник с большой коробкой в руках, из которой торчат, хвосты колбасные, горлышки там всякие… Молча ставит все это на стол. Мы сидим - ничего не понимаем. Через некоторое время входит Юрий Поликарпыч со словами: «Ну как, живой?.. Я тебя лечить пришел». Он, наверно, почувствовал, что пережал. И решил меня вот так, отечески, поддержать. Посидел, правда, с нами немного - с полчаса... Мне сейчас вдруг Валентин Устинов вспомнился. Тоже - большой поэт. Недооцененный, к сожалению. Он мне сказал однажды: «Величие заключается не только в том, чтобы брать или отдавать, но и в том, чтобы научиться отказываться». Я ему пожаловался как-то, что плохо - и с публикациями, и с вниманием читательским. Он сказал: «Терпи! Все будет…» Это правильно - поэт должен терпеть.

- Пространство русского эпоса, что так вольно живет в твоих стихах, с чем связано? Как это пришло к тебе?

- Выбор художественных средств, он в нас еще в детстве закладывается. Я очень много тогда читал исторических книг. Ян, Балашов, многие другие… Не только русские, кстати. У меня в достатке и западной мифологии - скандинавской к примеру. И античность, и императорский мир.

- Как тебе Кольский край?

- Я у вас бывал и прежде, но - в декабре. В Мурманске помню только грязный вокзал и больше ничего. Сейчас под огромным впечатлением и от людей, и от природы, от посещения эсминца «Гремящий». Почему нельзя залеживаться поэту, почему ему нужны путешествия? Потому что, когда видишь мир, понимаешь, о чем нужно писать. Литература - это служение… Если это не для людей, а только ради литературы, то зачем такая литература нужна? Мы находимся на фестивале Дни Высоцкого. Он себя не отделял от людей, от страны. Он русский поэт, чего не скажешь о Бродском. И выразил характер русского человека во всей его сложности. Помнишь, «Он не вернулся из боя…»? «Отражается небо в лесу, как в воде, и деревья стоят голубые», - вот он, мир перевернутого сознания человека в состоянии страшного горя.

- Ты говорил, что у нас солнце в лесу отражается…

- Да, мы ехали, и возникло ощущение, что низкое солнце в лесу не просто отражается, а купается. В средней полосе нет такого. Светит и светит. А здесь небо - громадное, и солнце, действительно, словно отражается в лесу.

- Ты себя ассоциируешь со скоморохом?

- Пожалуй. Ведь кто такой скоморох? Это абсолютно вольный человек. И еще… Где было единственное место, куда раз в год на Масленицу собирались скоморохи со всей России-матушки? В Рыбинске, на Скомороховской горе. Я вырос в этом городе. А скоморохи туда, на гору, съезжались, блины там жарили. Они ведь еще и язычники были - носители той, древнерусской этнографии, которая от нас сейчас очень далеко. Первые этнографы Руси. Старики рыбинские помнят, что они еще в сороковые приезжали на Скомороховскую гору. А когда страсти накалялись, шли дразнить попов! В «Емеле» своем я ничего не выдумал! Внутренне скоморох мне очень близок. Ведь и концерт мой так построен - быстрая смена картин, смена красок. Так же и скоморох. Он то с медведем борется, то камень раскалывает, то по канату идет, а то начинает веселить народ.

- У тебя когда-нибудь возникало чувство, что с медведем борешься?

- Я и сейчас борюсь. У поэта состояние борьбы всегда есть. Тут уж одно из двух: либо ты демона, либо он - тебя.

Дмитрий КОРЖОВ.

Опубликовано: Мурманский вестник от 27.02.2010

Назад к списку новостей

Новости региона
Курсы валют
$10 NOK10 SEK
66,433775,389077,300673,1697
Афиша недели
Вселенная комиксов
Гороскоп на сегодня