05.06.2010 / Культура

С Халдеем - на Рыбачьем и дома

80-е годы. Евгений Халдей (в центре) в студии Мурманского телевидения, крайний справа - Владимир Смирнов.

…Июль 1980-го. Мы с комсомольцами Мурманского морского пароходства на катере ночью идем на Рыбачий. Комсомольцы везут туда материалы, чтоб строить обелиски на Муста-Тунтури. Мы - это Евгений Халдей, работавший тогда фотокором газеты «Советская культура», со спутницей, Владимир Смирнов - поэт, редактор Мурманского телевидения, я - его жена и почти постоянная участница походов по местам боев на Кольском полуострове. Еще - мой брат Алек Магдеев, только что сошедший с поезда и, несмотря на усталость, с радостью согласившийся помочь в постройке мемориалов. Для чего нами и был экипирован в рыбацкую одежду и сапоги Володи. А вместо портянок я ему выдала новые вафельные полотенца. Так как на катере нас было только две женщины да пожилой Халдей, команда уступила свой кубрик, чтоб мы могли прилечь и отдохнуть.

Погода отличная - июль, солнце, тепло. И никак не хотелось уходить с палубы. В кубрик вместо меня пошел спать Алек. А мы осталась: пели под гитару, в общем, было весело. Но к утру проголодались. А рюкзаки-то с едой - в кубрике! Поохав, посовещавшись, мне доверили, не беспокоя спящих, достать еду. Крадучись, осторожно вхожу. А Халдей уже встал, умылся и как раз в этот момент утирается портянкой брата. Я в ужасе. Схватила эту чертову портянку-полотенце, хочу отобрать, а он не отдает. Кричу - это ж портянка! - Ну и что? - ухватился за нее Евгений Ананьевич и не отдает. - Что ж теперь, одна щека вытерта, а вторую рукавом, что ли? Уж дотрусь. Смотрю, на сапоги упали полотенца. Еще думаю, вот ребята молодцы, дали не одно полотенце на всех, а даже два. Спасибо им.

- Неужели не видели, что это портянки? Они же поэтому-то на сапогах и лежали, наверно. Не табличку же на них вешать?

- Вот в следующий раз так и сделаешь! - смеется Халдей.

Долго еще мы потом вспоминали этот поход и подтрунивали над ним. Он не обижался, шутку поддерживал.

По приходу в Озерко молодежь, нагрузив на себя стройматериал, ушла на высоту Юневича. А нас троих не взяли, убедив, что нам лучше всего остаться, что женщинам и «старику» не под силу туда подняться.

Сначала мы обошли поселок и окрестности, а затем Евгений Ананьевич, обвешанный фотоаппаратами, изучал местный обелиск. Очень долго и с разных точек снимал обелиск и свою подругу. А затем знакомые пригласили нас на чай. Так прошел день. К вечеру вернулись все. В клубе состоялся большой концерт, выступал и Евгений Ананьевич. Говорил, что надо знать и помнить все о минувшей войне, приводил слова Симонова из своей книги: «Надо знать и чем она была, и с какой безмерной душевной тяжестью были связаны для нас дни отступлений и поражений, и каким безмерным счастьем была для нас Победа. Надо знать и о том, каких жертв нам стоила война, какие разрушения она принесла, оставив раны и в душах людей, и на теле земли. В таком вопросе, как этот, не должно быть и не может быть забвения». Отвечал на вопросы. Вечер затянулся далеко за полночь. Обратно шли довольные, с чувством выполненного долга. Как впервые Халдей пришел к нам домой, я не помню. То ли с Александром Борисовичем Тимофеевым, нашим другом, редактором Мурманского книжного издательства, в тот период, когда шла работа над фотоальбомом «От Мурманска до Берлина». То ли после передачи на телевидении вместе с Володей и режиссером Нечаевым (тоже участником войны). То ли с Борей Вириным - мурманским фотокорреспондентом.

Когда Халдей бывал в Мурманске, то всегда жил в старой гостинице «Север». А мы жили рядом - на улице Софьи Перовской, над магазином «Чайка». Евгению Ананьевичу очень нравилось, как я готовлю, особенно татарские блюда. Мне, конечно, это льстило. И я частенько приглашала его на обеды. Он приходил, чмокал меня в щечку, каждый раз приговаривая:

- Я уже в безопасном возрасте.

Это в шестьдесят-то три года! Лукавил, конечно. Почему-то величал меня всегда Розалией. Чаще он бывал у нас с Вириным. Боря обожал его. Да и мы слушали его разинув рты. Рассказчик он был прекрасный! С большим юмором. Особенно под коньячок. Очень смешно и в лицах рассказывал, как фотокоры союзников снимали в июле 1945 года участников Потсдамской конференции - глав правительств СССР, США, Великобритании Сталина, Трумена, Черчилля. На это им отвели очень ограниченное время. Но все же после съемок «большой тройки» они успели снять и самих себя в тех же креслах. Евгений Ананьевич очень сокрушался, что ему досталось кресло не Сталина, а Трумена. Но переснимать им уже не дали.

Из таких бесед мы узнали много подробностей о Нюрнбергском процессе, о казни нацистских преступников. О том, как снимал победителей у поверженного рейхстага, Халдей мог говорить бесконечно. Говорил, что снял 13 вариантов водружения знамени Победы.

А фотография 1942 года - оставшиеся после бомбежек одни печные трубы Мурманска и развалины Берлина 1945-го? Как он сам говорил, выполнил обещание, данное в 1942 году старой мурманчанке, - снять и поверженный Берлин. Но: «Зачем война? Зачем все это нужно было?» Это «Зачем война?» он слышал не раз - и в Будапеште, и в Вене, и в Берлине.

Очень уважительно рассказывал о Жукове. Всю войну Халдей фотографировал маршала, но лично знаком не был. Встретился уже с опальным и очень больным. Принес фотографии военных лет, подарил увеличенный снимок, где Георгий Константинович 24 июня 1945 года на белом коне принимает Парад Победы на Красной площади. Погода была пасмурной, с утра моросил дождь. Рассматривая эту фотографию, Жуков признался, что когда объезжал, приветствуя, сводные полки фронтов, то почти ничего не видел. Глаза застилал не дождь, а слезы. Слезы восторга, что победили. Слезы горечи, что многим павшим в боях не удалось дожить до этого радостного дня.

О дружбе с поэтом Константином Симоновым Евгений Ананьевич всегда вспоминал с особым трепетом. В знак преклонения перед его талантом устроил в нашем краеведческом музее выставку «Сто фотографий Симонова». В один из приездов, уже после смерти поэта, привез стихи Евтушенко на смерть Симонова. Попросил мужа, чтоб тот прочитал их на одной из встреч, так как очень любил слушать, как читает Смирнов. Володя сначала согласился, но потом отказал. Не уважал Евтушенко как человека. Попросил вместо себя прочитать профессионального артиста. Евгений Ананьевич был в гневе и в обиде. Мне кажется, он так и не простил Володю за это. После и Смирнов очень переживал, что обидел гостя. Наши встречи постепенно охладели. Потом уже передавали через Борю Вирина только приветы, да и больше в Мурманск Халдей не приезжал. Боря ездил к нему.

Как-то после совместных поездок на Беломорье Смирнов с Вириным организовали к какой-то дате Халдею гостинец - специально засоленную по такому случаю красную рыбину. Но не тут-то было - в аэропорту рыбу у Бори конфисковали. Оказывается, по специальному распоряжению председателя облисполкома запрещался вывоз семги за пределы области. Это было очень огорчительно. А вскоре и Евгения Ананьевича не стало. А фотографии его будут жить еще долго. Ведь он снял, как сам говорил, от рядовых до генералов, от юнг и сынов полков, летчиков, танкистов, моряков и медсестер - Солдат Победы. В Мурманске, Новороссийске, Керчи и Севастополе, в Румынии и Германии, снимал на кораблях и в окопах, на аэродромах и подводных лодках. Помнил их имена и фамилии, помнил, как они мечтали о Победе. Многие не вернулись с войны. Но все они с ним - и мертвые, и живые. Все те, кто завоевал Победу.

Роза СМИРНОВА.

Опубликовано: Мурманский вестник от 05.06.2010

Назад к списку новостей

Новости региона
Курсы валют
$10 NOK10 SEK
66,249778,075381,453975,4329
Афиша недели
Скандалы и разочарования
Гороскоп на сегодня