03.07.2010 / Культура

«Камрад» Фриц

Сегодня мы публикуем отрывок из небольшой автобиографической повести. Ее автор - известный мурманчанин-фронтовик, кавалер двух орденов Славы Анатолий ЛОБОДА. Действие в этом фрагменте происходит осенью 1944-го, в ходе наступления наших войск в Прибалтике.

…Далеко за полночь мы вдруг услышали приближающиеся со стороны противника шаги. Насторожились. Идущий в нашу сторону стал насвистывать какую-то мудреную мелодию. Господи, фрицы идут! Мигом взяв автоматы, мы заняли свои места у орудия: я - наводчика, ожидая противника с фронта, Чернышов охранял правый фланг, Смирнов - левый.

Минута нервного ожидания показалась мне длиннющей. По звукам шагов быстро поняли, что идет один человек, но - наш или немец? Ковалев продвинулся вправо вдоль каменной стены, метров на пятнадцать, куда и должен был выйти идущий. Вдруг свист прекратился, и мы замерли в ожидании. Потом слышим: «Майн гот!» И тут же раздается голос Ковалева: «Хенде хох!» Пошла непонятная немецкая речь. И вновь твердый приказ Ковалева: «Хенде хох, дурак! Ком!» И в нашу сторону двинулись, судя по шуму, две пары сапог. Доведя фрица до огневой позиции, Ковалев скомандовал: «Линге рум!» - и фриц с поднятыми руками повернул налево. Ковалев подошел ко мне и доложил:

- Товарищ старшина, настоящий фриц доставлен в ваше распоряжение без единой вмятины! Имеются трофеи: пистолет системы «пробелунг», портфель с деньгами, губная гармошка.

- Молодец! - похвалил я. - И как это только ты успел пленить его, обыскать и даже проверить содержимое портфеля?

- Солдатская сноровка, товарищ старшина, - ответил тот.

Перепуганный немец стоял с поднятыми руками. Жестом я показал, что их можно опустить. Мы отвели его в укрытие. В темноте было трудно рассмотреть его лицо и понять намерения, поэтому Смирнов и Ковалев все время держали «гостя» на мушке. За стеной, где находились боеприпасы, предложили ему сесть на снарядный ящик. Сел. Смирнов подошел к нему и продемонстрировал знание немецкого языка:

- Гутен морген, камрад!

На этом его словарный запас был исчерпан, и он продолжил на нашем, причем пожал немцу руку:

- Уважаемый господин фриц, мы вас ждали днем, а вы пожаловали в такую рань, уж извините за встречу.

Мы расхохотались, и Смирнов предложил: придержим, мол, фрица у себя в качестве преподавателя немецкого языка и через месяц будем отлично шпрехать. Немец, не понимая нашего разговора, мучился в ожидании приговора. Я это понял и с помощью своего очень скромного запаса слов и жестов объяснил, что казни не будет: мы - солдаты, и если не стреляют в нас, то и мы не стреляем. Когда же я по-немецки сказал, что он - фашист, немец замахал руками и ответил: он - социал-демократ.

Это нам пришлось по душе, а у фрица, видимо, начал проходить страх. Он достал из внутреннего кармана куртки документы и протянул мне, там было фото его семьи. Фридрих Штольце, 1915 года рождения, остальное я прочесть не смог. Его детишки, мальчик и девочка, очень симпатичные. Впрочем, некрасивых детей не бывает. Ковалев признал в немце «мужика свойского»: солдат есть солдат, ему тоже надоела эта война, и вслух размышлял: «Вот смотрю я на него и думаю - человек как человек, а ведь час назад я убил бы его не задумываясь; а сейчас жалко его и детишек… Я-то знаю, как расти без отца».

Он похлопал Фридриха по плечу и продолжил:

- Не горюй, камрад! Тебе сейчас легче, чем нам, - ты живой и отвоевался, а нам еще воевать. И в плен нам попадать не с руки - убьют твои коллеги: сейчас у многих из них очень плохое настроение, ведь Гитлер - капут!

Он подсел к немцу и, указывая на меня, представил:

- Это наш командир, старшина - по-вашему фельдфебель, зовут его Анатолий.

Немец протяжно повторил мое имя: «Толий». Ковалев и сам представился: «Виктор». Причем повторил имя несколько раз, тыча себе в грудь пальцем. Фридрих хорошо произнес имя: Виктор - он во всем мире Виктор, победитель. Ковалев продолжал, раскрывая Штольце наши военные тайны: на посту стоит Степан, но не Разин, а Смирнов, и т. д.; и нам сподручнее звать тебя Фрицем, на что Фридрих смиренно согласился. Применив все свои языковые способности, мы задавали Фрицу вопросы, а он в доступной форме отвечал. Мы узнали, что он - полковой кассир и шел на передний край для передачи денег батальонному писарю. Ну и заблудился и вышел к нам.

В темноте он не рассмотрел советской формы, а команду поднять руки вверх принял за дурацкую шутку своего постового, оттого и выругал Ковалева. Только после повтора команды он все понял и сдался. Еще он поведал, что их дивизия была разбита под Псковом и с тех пор не участвует в крупных операциях, приходит в себя в обороне. Настроение у солдат паническое, и только страх перед зверской русской расправой удерживает их от сдачи в плен. И просит нас не пытать его, а, если на то Божья воля, просто расстрелять. Он солдат и хочет умереть солдатом.

Между тем наступил рассвет, и мы наконец рассмотрели нашего пленного: лицо от страха шло красными пятнами, он весь дрожал; форма была очень опрятной. Мы пытались успокоить его, несколько даже возмутившись, что принимает нас за злодеев. Попался бы он нам в горячие денечки 1942 года, мы бы его, конечно, порешили. Вслед за нами Фриц почти с удовольствием повторил, что «Гитлеру - капут». Смирнов выступил перед немцем с целой речью, на русском: мы скоро придем в Германию, где и разберемся с фюрером и его подручными и прочее... Фриц не возражал, но из всей речи наверняка понял только наш боевой лозунг о судьбе Гитлера. Произнося свой монолог, Смирнов отчаянно жестикулировал и играл лицом. Я ему, лучшему нашему публицисту, одобрительно поддакивал.

За несколько односторонней беседой время шло быстро. Только сейчас мы досконально рассмотрели Фрица. С виду ему было лет под тридцать, стройный и подтянутый, он скорее был похож на офицера, нежели солдата или фельдфебеля. Руки пухлые и белые - лопатой ему явно не приходилось махать. Впрочем, и наши солдаты интендантской службы тоже сильно отличались от фронтовиков.

Ковалев, большой любитель плотных завтраков, предложил всем, включая Фрица, покушать. Он достал из вещмешка банку свиной тушенки, масло, буханку черного хлеба, разложив все это на снарядном ящике. Фриц кушать стеснялся, и тогда из вежливости я передал ему отобранный у него же складной ножик с вилкой и ложкой, произнеся «битте». Фриц явно не ожидал такого хлебосольства и растерянно глядел на нас, Ковалев назвал его «камрадом» и повторил приглашение. Однако немец по-прежнему был растерян и не приступал к трапезе, не кушали и мы, но - не из скромности.

Ковалев, который был у нас наркомом продовольствия, тут же понял, в чем дело, - мы ждали фронтовые сто граммов. И Ковалев откликнулся на наш призыв, даже на просьбу Смирнова выдать в связи с удачным пленением ворога двойную порцию. Смирнов моментально извлек из вещмешков кружки и расставил. Поставил кружку и перед Фрицем, изогнувшись в поклоне, как заправский официант. Ковалев разлил разведенный спирт и произнес первый тост - конечно, за Победу! Мы подняли кружки, но Фриц все стеснялся. Тогда Смирнов взял кружку и нежно вложил ее в ладонь немца - тому ничего не оставалось, как поднять ее. И мы дружно выпили за нашу Победу, после чего плотно покушали. Фриц после выпивки ел жадно - видимо, от пережитого у него разыгрался аппетит. Так, хлеб с тушенкой он почти не жевал. Смирнов, глядя на немца, возрадовался. Затем мы стали чаевничать - у нас при себе всегда был термос с горячим чаем. Одновременно обсуждали, что делать с Фрицем. Первым выслушали Смирнова, который настаивал на том, чтобы мы оставили немца как учителя своего языка. Мы с Ковалевым в принципе не возражали, но было одно, даже два «но»: нам попадет от комбата, а еще больше - от контрразведки. И все-таки предложение Смирнова было принято. Для маскировки мы решить одеть Фрица в нашу шинель и шапку. Не дай Бог, пристрелят пленного. Да, пусть Фриц живет у нас, а работу ему найдем: на хозяйстве, обустройстве огневых позиций, перекатывании орудия. Спать будет вместе с нами, под пристальным наблюдением часовых. Свое решение мы довели до Фрица, он воспринял его с оптимизмом. К тому же был довольно пьян, поэтому осмелел и заявил, что будет выполнять все наши распоряжения до полной победы над фашизмом. Мы поняли, что когда кончится война, то Фриц пригласит всех нас в гости. Смирнов не мог нарадоваться на немца и заявил, что к овладению иностранным языком надо приступать прямо сейчас. Ковалев несколько охладил пыл Степана, напомнив, что тому идти на пост. Смирнов искоса посмотрел на меня, взял карабин и лениво пошел.

Солнышко грело слабо, по-осеннему, от земли тянуло сыростью. Был полдень, но нам захотелось поспать. Я объяснил Фрицу, что спим мы вместе, под одним одеялом. Ковалев расстелил брезент, достал служившую нам одеялом попону и улегся первым. Фрица уложили посерединке - на почетном месте.

Так какое-то время мы пожили будто без войны, лежа чуть не в обнимку с представителем заклятого врага. Но уснуть не удавалось. Ковалев уверял меня в своих благородных чувствах к Фрицу:

- Бил я их пулей и штыком, а теперь лежу в обнимку. Хотя доставалось и мне - дважды лежал в госпитале, но чувства жалости к человеку не потерял. Фриц не верит в нашу гуманность, как ему доказать?

Я посоветовал ему не слишком проявлять жалость, чтобы не перегнуть палку - немец может подумать, что Ковалев мягко стелет, но… Он все-таки в пленах, а не у тещи на блинах - получилось у меня в рифму. Подумалось: «Эх, если переживу войну, то напишу о ней…»

Анатолий ЛОБОДА

Опубликовано: Мурманский вестник от 03.07.2010

Назад к списку новостей

Новости региона
Курсы валют
$10 NOK10 SEK
65,814075,324179,547072,7227
Афиша недели
В жанре девяностых
Гороскоп на сегодня