26.01.2013 / Культура

Вместо пламени - пустота

Из книги «Юношеству о классиках современной литературы»

Высоцкий и сам распят - привычкой, привязанностью к Истории - и общенародной, и своей личной, биографической. Ему есть что и кого терять. Привязанность не избавляет от страданий, но остается спасительный вариант тайной свободы. Прав Юрий Любимов, на одном из вечеров памяти поэта сказавший, что Высоцкий был, пожалуй, единственным свободным человеком в несвободной стране. И свобода эта пушкинского - тайного - толка.

С тех пор, как появилась железная дорога, писатели и поэты прочно ассоциируют с ней житье-бытье в России: по сути - временно, с бытовой точки зрения, не очень удобно, но... и заманчиво, романтично. Главное - с кем, куда и по какому поводу едешь! Действительно, куда и с кем? У Пелевина ответов на эти вопросы нет. Едут все вместе, разбросанные, правда, по разной степени комфортности купе и вагонам. Куда? К какому-то Разрушенному Мосту? К смерти, что ли? По какому поводу? Жизнь так сложилась... Хотя именно такой - вонюче-вагонной - никто ее и не выбирал. Но все давно ко всему привыкли и не считают себя даже пассажирами.

Пафос русской поэзии (включая щедринское «Люблю отчизну до боли сердечной...» в советскую эпоху был с лихвой поддержан знаменитым евтушенковским: «Поэт в России больше, чем поэт».

Пафос бережно, как факел с вечным огнем, передавался из поколения в поколение. И вдруг...

Вместо пламени возник... едкий дым. Весьма раздражающий прежде всего маститых школьных учителей. (Как оценить, допустим, антипафос созданного Пелевиным для юношества «Омон Ра»?) Потом и дым развеялся. Пафос стал мало-помалу подвергаться иронии. Потом и вовсе растворился в пустоте (идеологической в том числе).

Герой Пушкина - тот человеческий тип, который, несомненно, дорог сердцу Пушкина, но при этом сам поэт до 30-го года еще не смог, а после 30-го уже не сможет стать Белкиным вполне. Провинциальный сочинитель обречен на безвестное слияние с глубинной Россией. Пушкин же, являя собой поэтическое совершенство, неизбежно становится российским гением - певцом Отечества, но вместе с тем и невольным ниспровергателем его основ.

Переживая тоску и муку болдинского заточения, поэт - пусть внешне не всерьез и как бы играючи - мастерски перевоплощается в другого человека, меняя прежде всего свое сознание. Он начинает по-иному видеть и оценивать окружающий мир, принимает на веру свойственные добросердечным провинциалам истины, предъявляет к людям и жизни в целом требования обыкновенной морали.

Наверное, это и шутка гениального Пушкина, его моцартианство, но в значительной мере - и поиск ответа на самые сокровенные вопросы. Пушкин учится у русской провинции вере, терпению и доброте; постигая чужие ошибки, пытается предупредить свои (показательно то, что многие сюжетные ходы взяты поэтом из собственной богатой событиями биографии).

Переодевшись русским недорослем (эпиграф, взятый из известной комедии Фонвизина, заслуживает особого разговора), Пушкин сумел постичь скрытый механизм русской жизни и судьбы каждого отдельного человека.

И хотя со времен «Кому на Руси жить хорошо?» всем понятно, что счастье каждым понимается по-своему, за образец всенародного праздника души со все тех же некрасовских времен избираются всем известные песенки Гриши Добросклонова. В 1919 г. ему от души вторит Андрей Платонов:

Нам радость незнакомая

В тебе горит познание!

В груди живет истомою

Тоска, от тьмы отчаянье...

Душили мир страдания,

Но жизнь светла надеждою

- И ты пришло, о знание,

Под красною одеждою...

Ему нравится, что «братские мощные руки кровью налиты одной», что «катится, и стонет, и гудит набатом радость и смятенье - ураган труда». Воинственность революционной лирики Платонова удивляет, а порой не может и не отталкивать современного читателя. Он откровенно признает то, что в великий революционный поход он и его товарищи пошли «не с иконой - с винтовкой», что их «мать никакая... не рожала», что «руку невесты никто не держал», что они «здесь чужие» зажигают «мертвую землю с конца до конца». И все это во имя воплощения «бессмертной силы», ведь «далеко за гибелью, спасенье летит с пополам разрубленной, конченной судьбой». Все это не просто пафос и уж во всяком случае не конъюнктура того времени. Ценность платоновского творчества - в предельной искренности, отмеченной порой явной нелогичностью.

Людмила ИВАНОВА

Опубликовано: Мурманский вестник от 26.01.2013

Назад к списку новостей

Новости региона
Курсы валют
$10 NOK10 SEK
65,814075,324179,547072,7227
Афиша недели
В жанре девяностых
Гороскоп на сегодня