28.02.2015 / Культура

«Рядом с Пряслиным я почувствовал себя человеком...»

Исполняется 95 лет со дня рождения писателя Федора Абрамова

Фото: Дмитрий Коржов

«Kниги Федора Абрамова в поиске нашим земляком писателем Виталием Масловым главной для себя темы, словно фарватер, наметили, точнее, наставили-убедили молодого прозаика: то, чего он почти стыдился в мореходской своей юности, но о чем не уставал думать всегда, и в море, и на берегу, и в Тикси, и в Мурманске, и в Джакарте и в Лондоне, и в Арктике, и в Антарктиде, и есть то, о чем надо писать, и, может быть, то, чему стоит посвятить жизнь.

Встреча, которая обожгла

Bот как Маслов рассказывает об этом в «Автобиографии»: «Еще б наверно долго я того не коснулся, сели бы не «Две зимы и три лета». Ни одна книга прежде не переворачивала меня так, как эта. Я был счастлив: оказывается, все мое, заветное, что давило меня и заставляло молчать, имеет право на жизнь. Что оно прекрасно! Более прекрасно, чем все, что я успел увидеть в жизни... Впервые, вместе с Пряслиным, я почувствовал себя человеком.

И я с радостью развязал горло моим дорогим людям, чтобы они заговорили... Сами - и о себе. Именно заговорили. Вот почему в первом моем рассказе «Свадьба» столько много разговоров. Может быть, больше, чем надо...»

С Абрамовым Маслов познакомился в ноябре 1973-го в Ленинграде, на совещании писателей-маринистов.

Та встреча вообще показательна. Судя по всему, на Маслова она подействовала решительно - по-хорошему ошеломила, обожгла. Он ее описал в дневнике, который позже, уже после смерти Федора Александровича, процитировал в очерке, написанном для книги воспоминаний об Абрамове. Очерк этот был опубликован, но с могучими изъятиями, часть которых не посчитал нужным печатать тогда, в 1984-м, сам писатель («Это все - по дневниковым записям, и надо еще подумать, что из этого можно публиковать»), часть попросила его убрать вдова и составитель сборника Людмила Абрамова-Крутикова.

Вот как Маслов описывает в дневнике свой первый визит к Абрамову, разговор с ним:

«В основном Ф. А. о «Последнем» (судя по всему, речь о рассказе «У Стивидорного». - Д. К.).

Сказал Ф. А. да и Л. В. (Людмила Владимировна Абрамова-Крутикова. - Д. К.) тоже, что мои попытки дать информацию через диалоги несостоятельны. Для современной литературы они почти неприемлемы, т. к. длинны... Рисовать портрет вовсе необязательно так подробно. Избегать диалектизмов в автор-

ской речи. «Грубые слова ни к чему тебе. Если Солженицыну «ф...» нужен, как острая приправа к незнакомому блюду, которым для него является народ, то тебе эта приправа не нужна» (какое же точное определение Солженицыну! Одним предложением - не в бровь, а в глаз. - Д. К.). Что читаешь? - спрашивает.

- Много Достоевского в эту навигацию. Гоголя тоже. Горького внимательно.

- Чувствуется. То же стремление вкладывать свои мысли в уста героев, что и у Горького, и у Достоевского. То же, можно сказать, насилие над характерами. Нет, тут читать надо Бунина и Толстого... Характер должен жить сам по себе.

Потом Ф. А. тихонько сказал про Л. В.:

- Она ведь - лучший буниновед! Читай Бунина! Учись его культуре литературной...»

Первое письмо Маслова после той встречи, от 4 декабря

73-го, тоже заслуживает внимания, хотя бы вот этот фрагмент: «До сих пор не приду в себя от доброты и внимания в вашем заботливом доме. И десять семинаров не заменили бы бесед наших и того урока, который получил.

Спасибо.

И дай мне бог таланта, мудрости и мужества, чтобы достойно скрасить дань платежом...»

«Бабе хочется чаю...»

После встречи с Абрамовым у Маслова началась принципиально новая проза, о которой он пишет в очередном письме:

«Кончил рассказ, первый после Ленинграда.

И доволен, и устал.

И решил написать. Просто так, от настроения.

Рассказ несложный: бабе хочется чаю. 25 страниц. Люди добрые и светлые, а кончилось почему-то тяжело... В марте на Литобъединении обсудят...»

«Бабе хочется чаю...» - это Виталий Маслов о «Восьминке», одном из лучших, главных своих рассказов. Написано не без иронии и самоиронии, но все же по тексту отчетливо ощутимо: понимает, еще как понимает автор, что сделал хорошую, стоящую вещь, что рассказ удался - по самому большому, гамбургскому счету. Это нечто вроде «Ай да, Пушкин, ай да, сукин сын!».

Да, что касается диалектизмов, то тут они с Абрамовым не сошлись. Что же до места, где все происходит, то и здесь есть одно, но существенное отличие. Деревня Абрамова, его Пекашино, обычная, среднестатистическая. И не только для Севера, но и для всей России. Как пишет сам Абрамов, «Пекашино... было самым обыкновенным селом, мало чем отличавшимся от сел средней полосы. Медведи по улицам не ходили, оленей и в помине не было». Не то масловская Крутая Дресва! Это - край земли, места предельные, где уже сама природа беспрестанно испытывает людей на прочность, проверяет, насколько они люди.

Здесь море! Именно оно задает ритм жизни Крутой Дресвы. По нему, «по воде», по приливам и отливам тут выстраивают жизнь. Море и кормит, и губит, и бьет, и лечит. И к тому же ежечасно из-за все тех же, самых высоких в Европе приливов постепенно съедает землю - берег, на котором стоит деревня... И людей-то на беломорском побережье зовут по-морскому - поморами. Что до медведей, то и они тут не новость, пусть по улицам и не ходят. Зверем - морским или каким иным - помора не удивишь. О рыбе и не говорю. Семга! По ней и деревня названа - та, что стала у Маслова Крутой Дресвой.

Возможно, и эта удаленность Семжи от обычного русского житья-бытья (традиционно-будничного, не предельного!) и отдалила Маслова от широкого читателя, и читателя от Маслова. И диалектные слова, конечно, куда ж от них денешься?

Страстный, неудобный, резкий

А вот человечески, личностно они, сдается мне, были очень похожи. Я не знал Федора Абрамова лично, годами не вышел, но - хвала Интернету! - то, каким он был в жизни, пусть лишь по архивным пленкам, но представляю. Это был очень неудобный, резкий и вместе с тем чрезвычайно глубокий и совестливый человек. И - страстный! Как восторженно и яростно, обжигающе страстно говорит он на встрече в телестудии «Останкино» о девочках-студентках питерского театрального института, что приехали к нему в Верколу, чтобы делать спектакль по «Братьям и сестрам»:

«Мне было лестно, но я начал кричать на них. Я чуть не затопал ногами, потому что - ну что это такое? Понимаете ли, какие-то желторотые соплюхи и хотят играть войну, хотят играть трагедию русской бабы. Да вы что, с ума сошли?! Но они, в общем, с ума не сошли, они пришли ко мне еще раз, во второй, в третий раз, и я, короче говоря, сдался...».

И спектакль получился. Это не я говорю, а Абрамов: «Спектакль получился необычайно яркий, вне всяких канонов. Потому что с точки зрения жанров там все, все смешано: и трагедия, и драма, и мелодрама, и опера, и оперетта, и народный балаган...»

В словах Федора Александровича об этих, как он сам называет, «соплюхах», не столько любовь и нежность звучат, сколько восхищение и радость опытного бойца, вдруг обнаружившего, что и младшие дружинники, которые пришли ему на смену, совсем не хуже его самого и его погибших друзей.

И в этом тоже они с Масловым очень похожи - и в страсти, и в особом, чрезвычайно внимательном, бережном отношении к молодежи. Впрочем, для Виталия Семеновича последнее было все-таки системой, в порядке вещей, а для Федора Александровича, учитывая его удивление готовностью «соплюх» к бою (бою за Россию!), пожалуй, что нет.

И это притом что Абрамов, как и Маслов, никогда не замыкался в тесную реторту узко писательских забот, был совершенно открыт обществу, неравнодушен к его горестям, болел за страну, за весь русский мир. Он и в книгах (как и Маслов!) почти всегда остро публицистичен, злободневен. А уж о статьях вроде «Чем живем-кормимся?» и говорить не приходится. Именно поэтому столь нелегкой была судьба некоторых его вещей - той же повести «Вокруг да около» и других. Как сам он признался: «Мне каждую крупную вещь приходилось печатать с большим трудом...»

Судьба, не ставшая литературой

Еще одна точка соприкосновения двух больших мастеров - судьба, не ставшая литературой.

Абрамов - участник войны, и не просто участник, а фронтовик, пулеметчик! Как многие из его сверстников, как многие из его боевых товарищей (как сам он говорил, может быть, лучшие), мог навсегда остаться там, где-то под осажденным немцами Ленинградом... Прострелены обе ноги - лежал без сознания, как мертвый. Подобрали его случайно: полевая кухня обожгла кипятком, застонал - стало ясно - «Живой!».

Блокадную, тяжелейшую зиму 1941-42 провел в ленинградском госпитале, на одной из последних машин по Ладожскому озеру вывезли будущего писателя на Большую землю.

Вот такие пироги. Предельно жесткие. Для многих, очень многих боевой опыт, даже когда его и вовсе не было или был, но самый условный, в послевоенное время мог стать не просто основанием, но главным, краеугольным камнем судьбы молодого литератора.

Да, Великая Отечественная сейчас - это и «лейтенантская проза», мощный, самодостаточный пласт русской словесности: от Юрия Бондарева и Григория Бакланова до Виктора Курочкина и Вячеслава Кондратьева. Пожалуй, одна наша военная проза сделала бы честь иной европейской литературе...

Однако Абрамов о войне не писал. Вообще! Никогда. Почему? Дать точный ответ сейчас, когда самого Федора Александровича нет, мы, конечно, не сможем. Но предположить - имеем право. Уверен, не из-за того, что фронтовая его биография все-таки вышла очень короткой, два месяца боев и - тяжелое ранение и инвалидность. Но, очевидно, считал Пекашино и Пряслиных важнее того, что довелось пережить на войне самому.

Подтверждением тому служит все та же, уже упоминавшаяся встреча в «Останкине», сам Абрамов, без экивоков заявивший тогда: «...Когда у нас говорят, пишут, что второй фронт в эту войну был открыт в сорок четвертом году - это неверно. Второй фронт был открыт русской бабой еще в сорок первом году, когда она взвалила на себя всю непосильную мужскую работу, когда на нее оперся всей своей мощью фронт, армия, война. Я уже не говорю о подвигах той же русской женщины уже после войны. Ведь, бедная, думала, что война кончилась - начнется жизнь, а война кончилась - к ней снова: давай хлеб, давай молоко, корми города, давай лес, кубики... А безотцовщина? Трудно даже вообразить, что все пало на плечи русской женщины...»

При этом Абрамов понимал, что про войну напишут - напишут многие. Так и оказалось, мы уже этот ряд дивный с вами вспоминали. А вот про второй фронт, открытый русской бабой в тылу, кто расскажет? Кроме Абрамова кого сможете назвать? Деревенская проза, одним из ярчайших представителей которой был Федор Александрович, она ведь едва ли не вся - про «после войны».

Что же до Маслова, то у него почти та же история. Фантастическая биография радиста, а потом начальника радиостанции первого в мире атомного ледокола, и долгое время - ни слова об Арктике и ледоколах! Лишь последний роман, до сей поры неопубликованный, об этом. И все книги - о Крутой Дресве, о родной Семже.

Его упрекали, что не пишет о своей работе, в первую очередь, конечно, Виктор Конецкий: «Где ледокольный роман, сволочь?!», а он все о Семже. Впрочем, думаю, упрекали справедливо. Ледокол - не война. И романа о жизни ледокольщиков - красе и гордости русского флота - у нас до сих пор нет. Маслов, знавший эту жизнь изнутри, в красках и деталях, оказался единственным, кто мог его написать. И написал. Но - уже на излете, когда все сказал о Дресве.

Земляку, в которого верю

Личная жизнь? И здесь есть некоторая близость, но все же больше отличий. Федор Александрович еще вздумал учить Маслова в первую их встречу, твердил, что тот «рано обзавелся семьей - советский литератор не имеет права на семью». Ну а сам тоже ведь не сказать, чтобы поздно женился - в тридцатник, задолго до своей прозы.

Та же тема нежданно-негаданное развитие получила в одну из последних встреч Маслова и Абрамова - в декабре 78-го, на писательском пленуме:

«На пленуме он вел себя всепонимающе и мужественно.

Потом, ближе к вечеру, скромно пообедали в ЦДЛ: Федор Александрович, Семен Иванович Шуртаков, Слава Марченко, Боря Романов. Поздно вечером проводили Федора Александровича в Ленинград, вместе с Б. Романовым провожали. Когда ехали в такси на вокзал, разговор был полушутливый.

- Ты сколько раз женат? - спросил он.

- Первый... - отвечаю смущенно.

- Нет, ты - не писатель! - смеется Федор. - Вот В. - уже дважды женат, - почти классик!»

О как! С другой стороны, и Абрамов-то был женат один раз. Шутил в «Останкине», что и любил лишь единожды, добавляя после недолгой паузы под хохот слушателей, - в детском саду. А детей вот ему Бог не дал. А у Маслова-то трое!

...И еще одно необходимое для понимания сути взаимоотношений двух больших русских писателей свидетельство из очерка для книги воспоминаний: «На новый, 1980 год получил от Федора Александровича «Дом» со словами, которые до сих пор греют и всегда будут греть меня и ко многому обязывают».

А слова, подписанного Абрамовым «Дома», который хранится сейчас в масловском музее в Семже, такие: «Виталию Маслову - побратиму и земляку, в которого верю...»

Дмитрий КОРЖОВ

Опубликовано: Мурманский вестник от 28.02.2015

Назад к списку новостей

Новости региона
Курсы валют
$10 NOK10 SEK
65,310174,858478,929472,4589
Афиша недели
В жанре девяностых
Гороскоп на сегодня