21.06.2008 / Земляки

Шинель, саперная лопатка и сухарь - поставить бы вам памятник...

Роман Кравченко.

Дети хотят рассказов о войне. Меня приглашают иногда в соседнюю школу, в частности, в День Победы, выступать перед ребятишками. Естественно, с рассказом о войне. А я не люблю говорить на эту тему. Тем более - выступать. Тем более - поучать.

Доченька Наташа, будущий доктор, спрашивала: вы воевали, а как вы жили? Как вы кушали, мылись, лечились? Ведь могли быть не только ранения. Грипп, ОРЗ, просто зубная боль?... Как вы жили?

Как мы жили... У солдата был котелок, который болтался, привязанный к вещмешку. В вещмешке была кружка. В кармане или за обмоткой - ложка. Это, наряду с вооружением и саперной лопаткой, было главное. В мешке мог быть сухой паек: сухари, кусок сала, брикет каши, сахар. Фляга с водой или остатками "фронтовых ста грамм". Могло и не быть фляги, скорее уже военного трофея. У меня она была из дома, отцовская, как и бритва, "опасная бритва". Папа (отец Кравченко-Бережного - офицер царской армии, участник Первой мировой - прим. ред.) перед расставанием обучил меня править ее на кожаном ремне. Прекрасный Solingen, она верно служила мне на фронте, да и после. Когда позволяла обстановка, мы брились или брили друг друга: по поводу неопрятного вида можно было получить замечание от командира. Но все это зависело от обстановки. Служить довелось в последний, победный год войны, когда пребывание в окопах было непродолжительным, а главным было наступление. Сначала на западе Белоруссии, потом в Прибалтике и наконец - на главном направлении, от Вислы до Эльбы. Сон, питание, внешний вид определялись тем, находимся ли мы в движении или в относительном покое, в окопах, в землянке или где-то под крышей. Здесь можно было привести себя в порядок, побриться, умыться все из того же котелка, сливая друг другу. Пришить чистый подворотничок: иголка с намотанной на нее ниткой была приколота к отвороту пилотки или ушанки. Свежий подворотничок помимо эстетической играл и санитарную роль. Кусочек хозяйственного мыла, завернутый в тряпочку, тоже был среди небогатого скарба в вещмешке. Была у меня и зубная щетка, использовалась все с тем же мылом.

Из окопов нас иногда отводили "на помыв" и санобработку в ближний тыл. "Баня" представляла собой разборное сооружение без крыши, из больших квадратных, метра в два, деревянных щитов, В первом отсеке мы снимали с себя все, содержимое карманов складывали отдельно, получали по кусочку мыла. Если позволяло время, нас стригли наголо, ручной машинкой. Во втором отсеке вдоль стен стояли деревянные лавки, на них - шайки. В центре - две железные бочки, наполненные водой, под одной бочкой горели дрова, от воды шел пар. Здесь надо было изловчиться, смешать воду в шайке, намылиться и обмыться горячей водой раз, а то и два за отведенные 15-20 минут. В следующем отсеке выдавали полотенце и комплект нижнего белья. БУ - "бэушного", конечно, однако стираного Дальше было наше обмундирование, которое за это время прошло термическую обработку - пропаривание в металлической емкости, с теми же дровами под ней. Потом кормили обедом из полевой кухни, и мы, сытые и чистые, возвращались в расположение. Но случалось такое банное счастье не часто, и у нас заводились паразиты. Боролись с ними, когда позволяла обстановка, вытряхивая одежду над пламенем костра. К сожалению, раздеться догола не удавалось, и они вскоре снова выползали, снизу.

Вот так мы и жили. ОРЗ? Грипп? О таких заболеваниях на фронте слышать не довелось. Доставали чирьи, фурункулез. Помогал, как мог, санинструктор - такой же солдатик, но с медицинской сумкой. Он рвал у меня однажды зуб. Зуб давно ныл, и стало невтерпеж. В сумке санинструктора оказалась фляжка со спиртом. Он налил мне глоток, велел, прежде чем проглочу, хорошо прополоскать рот. Достал из своей сумки какие-то щипцы и стал тащить зуб. Орать не полагалось, хотя очень хотелось. В виде премии парень налил потом еще полглотка.

В следующий раз мне удалял зуб уже в послевоенной Германии немецкий врач-стоматолог. Средств анестезии у него тоже не было, зуб поддавался плохо, и доктор даже взмок, пока трудился. Я из гордости молчал. Он, вытирая лоб салфеткой, сказал тогда:

- Я понимаю, почему вы победили...

Это был запомнившийся комплимент.

...Но главным были котелок и ложка. Когда позволяла обстановка, нас кормили горячим, из полевой кухни. В идеальном случае - до трех раз в день. Утром каша и чай, в обед что-нибудь более плотное, с мясом или тушенкой. Вечером каша и чай. Когда находились в первом эшелоне, старшина отмеривал "фронтовые сто грамм". Один парень у нас сливал эту дозу в свою фляжку, накапливал, а потом, в борьбе со все теми же паразитами, мыл водкой голову. За такую профанацию его высмеивали. Но, пожалуй, слегка и уважали: оригинал!

Во всяком случае, накормить солдат старались независимо от обстановки, и это был закон. Солдат с заплечным термосом добирался в траншею из тыла и отпускал в котелки жирную горячую кашу. Но вообще, есть хотелось постоянно. Сухой паек... Расходовать его без приказа не разрешалось. Запомнился эпизод, связанный с сухим пайком. Было время, когда некурящим в Красной Армии выдавали взамен махорки ложку сахара. Но затем какой-то рационализатор в верхах сообразил: некурящим и так хорошо, зачем им еще и сахар? И эту льготу отменили. Хочешь, получай свою порцию махорки, не хочешь - не получай, дело твое. В общем, я эту пайку в течение некоторого времени получал, и в вещмешке накапливалась махра. Рядом был и сухой паек, брикет пшенки. Однажды по команде мы готовили обед в котелках, на костре. Каша получилась у меня питательная, густая. Однако, с сильным перечным привкусом. Я ее съел. Но потом... Для таких случаев солдатским юмором предусмотрена была поговорка: "на три метра против ветра, не считая мелких брызг". Излечился, соблюдая предписанную санинструктором диету: ржаной сухарь и "пустой" чай, без сахара. Армейский ржаной сухарь, ему бы памятник! Пожалуй, уже после войны в песне "Пора в путь-дорогу" солдатский юмор перефразировал слова "Пускай судьба забросит нас далеко, пускай" в более приземленные "Пускай судьба забросит нас на кухню, пускай!". Уж там-то наешься!

Как спали? Как придется. В лучшем случае, под крышей в чьем-то доме, в тепле. Или в хозяйственной постройке, на сене, под шинелью. Русская солдатская шинель. Памятник бы и ей, рядом с малой саперной лопаткой и сухарем. Отстегивался хлястик, шинель увеличивалась в объеме. Одна пола служила постелью, свернутый рукав - подушкой, остальная часть шинели - одеялом. Этой премудрости меня тоже обучил отец, и вспоминать его уроки пришлось не раз. Доводилось спать и под открытым небом, и под дождиком, а то и под снежком. Помогала плащ-палатка. А в землянке, да еще и с печуркой, так это вообще было блаженство. Но бывал и короткий сон во всем обмундировании, с вещмешком вместо подушки. По-всякому спали. И готовность заснуть была по первой же команде. Как и поесть.

Как справляли потребности? По команде: "три минуты, оправиться разойдись!.. Выходи строиться!" В окопах закуточек отводился, оборудовался должным образом. Без проблем. Немцы обустраивались более комфортно, в этом доводилось убеждаться не раз...

Получали письма от родных. Примостившись, где придется, писали ответ: жив, здоров...

Вот так мы и жили. Как воевали? Об этом написаны сотни, если не тысячи книг. Да и результат - налицо.

Роман КРАВЧЕНКО-БЕРЕЖНОЙ.

О судьбе Романа Александровича Кравченко-Бережного "Мурманский вестник" уже рассказывал своим читателям. Подростком во время гитлеровской оккупации он три года вел подробный дневник, описывая все, что происходило в его родном украинском городке Кременце. Этот дневник потом был приобщен к материалам, представленным Советским обвиненим на Нюрнбергский процесс. Сейчас оригинал хранится в музее Кременца.

С весны 1944 года Кравченко - солдат Красной Армии. Он участвовал в освобождении Прибалтики и Польши, в Берлинской операции, затем несколько лет служил в Германии военным переводчиком. С 1955-го, после окончания Львовского университета - на Кольском Севере, в Апатитах. Заведовал лабораторией Геологического института, в последние годы работал в аппарате Кольского научного центра РАН. На пенсию ушел год назад, в возрасте 81 года.

Но одновременно он занимался и литературным трудом. Первая его книга под названием "Перекличка" была издана в Мурманске тридцать лет назад. И вот новая книга. Главная. Она вобрала в себя события всей жизни - и тот уникальный дневник, и рассказ о полете в угнанном террористом самолете, когда Роману Александровичу пришлось выполнять роль переводчика для экипажа, и многое другое.

?Между белым и красным: стоп-кадры моего XX века? - так называется эта книга. Она уже выпущена на английском языке. Недавно наконец состоялось издание и на русском. Завтра, в 17 часов, в Мурманском областном краеведческом музее состоится презентация, в которой примет участие и автор.

Фото:
Роман Кравченко.
Фото:
Роман Кравченко.
Роман КРАВЧЕНКО-БЕРЕЖНОЙ

Опубликовано: Мурманский вестник от 21.06.2008

Назад к списку новостей

Новости региона
Курсы валют
$10 NOK10 SEK
66,922776,077778,545974,4264
Афиша недели
Экранизация балета и «Инстаграма»
Гороскоп на сегодня