20.07.2012 / Наш край

Кто осваивал Беломорье?

Возражения норвежскому автору

Книга Ингве Аструпа «Норвежские лесопромышленники - пионеры освоения русского Беломорья в 1880 - 1930 годах» вышла недавно в Норвегии в качестве сборника трудов № 4 норвежского музея леса в Эльверуме.

Казалось бы, это небольшое красочное издание с непритязательным научно-справочным аппаратом и популярным стилем изложения уже в силу своей формы не может надолго задержать внимание подготовленного читателя. Скорее, при знакомстве с ним появляется ощущение, что имеешь дело с типичным идеологическим продуктом. Само название книги придает ей откровенную сенсационность и определенное значение, если учесть, что она вышла на русском языке и, следовательно, обращена к широкой и неподкованной российской аудитории.

Первое, что бросилось в глаза, это заметное несоответствие между «громким» названием и сравнительно «спокойным» содержанием. Автор - потомок известного норвежского лесопромышленника Фредерика Прютца, хорошо известного своей предпринимательской деятельностью в Архангельской губернии начала ХХ века, - на популярном, доступном уровне создает традиционный по форме обзор, посвященный роли норвежского капитала в истории лесного производства на Русском Севере. Из книги следует, что к 1860 году «Норвегия стала лидирующим экспортером лесоматериалов в Европу». К тому времени норвежцы проникли на международный рынок и создали собственные лесопильные предприятия в Швеции, чуть позже - и в Финляндии. А на рубеже ХIХ-ХХ веков они «стали активно работать в России», в районе Белого моря. Далее автор показывает деятельность целого ряда компаний (и в их числе своего деда Ф. Прютца). Рассуждает о невзгодах русской революции, которая поставила норвежских заводчиков на грань краха. Описывает период возрождения предпринимательской деятельности во время НЭПа и ее свертывание к концу 1920-х годов.

Собственно, такова фактическая канва книги. Если говорить о подтекстах содержания, то они в основном вписываются в рамки авторского сожаления о развале «громадных проектов на востоке», уходе норвежских лесопромышленников из России.

Понять чувства потомка норвежского лесного магната можно. Но как содержание раскрывает название книги? Ведь в нем не доказывается мысль о пионерской роли норвежских лесопромышленников в освоении русского Беломорья.

Главное противоречие содержится в самой формулировке: «пионерами» освоения русского Беломорья автор объявляет… иностранцев. Этот конфуз лично у меня пробудил даже полусерьезные сравнения норвежцев с испанцами, проникшими в «дебри» диких аборигенов. Хронологические рамки, включенные в название книги, правда, объясняют, что автор понимает под «освоением» сравнительно небольшой исторический период, с 1880-х до 1930-х годов, когда Русский Север в действительности был уже неплохо заселен и обжит российским населением. В историю края к тому времени уже были вписаны славные страницы по возведению средневековых городов и острогов, созданию военных судостроительных верфей.

Впрочем, в содержании книги автор как будто проясняет свою позицию, отмечая, что «когда в ХVI веке Швеция и Норвегия уже имели в своем распоряжении водяные вертикальные пилы, обтесывание балок и досок в Архангельске производилось топором и ручной пилой», но только «мельница и вертикальная пила… явились предтечами промышленной революции». Видимо, с приходом «паровых лесопильных заводов» И. Аструп и начинает для себя «эпоху освоения», переоценивая тем самым роль Норвегии в истории Русского Севера.

Подмена понятий здесь видна невооруженным глазом. Даже если считать норвежцев причастными к появлению лесопильного промышленного производства на Русском Севере, никак нельзя их возводить в ранг «пионеров освоения». Во-первых, потому, что, как признает сам автор (и в этом заметно еще одно противоречие), из 40 работавших в Архангельской губернии в 1913 году лесозаводов только 20 принадлежали иностранцам, среди которых были предприниматели не только из Норвегии, но и из Англии, Германии, Франции, Нидерландов, стран Балтии. Половина всех заводов - это были российские предприятия. А во-вторых, понятие «освоение» (непереводимое, кстати, буквально ни на один из европейских языков) означает гораздо более сложный и многогранный процесс, чем создание промышленного производства.

«Освоение» территории - длительный, многовековой процесс сближения живущего социума с природным ландшафтом, в результате которого ландшафт «присваивается», делается «своим». В этом главное отличие понятия «освоение» от «колонизации», предполагающей первичные процедуры заселения чужеродного пространства. В советской историографии, правда, нередко использовалось понятие «освоение природных богатств», под которым подразумевалось обретение человеком способности управления природными ресурсами, но это определение уже подзабыто, в таком контексте не стал его использовать и автор рецензируемой книги.

Участие норвежцев в создании лесопромышленного производства на Русском Севере выглядит не самостоятельным «процессом освоения», а сравнительно небольшим и, с учетом известного результата, все-таки изолированным эпизодом в истории российского освоения Севера, начало которому было положено населением Древней Руси в ХI-ХII веков.

Для полной объективности автор книги мог бы подробнее рассказать о тех проблемах, которые возникали между владельцами норвежских лесопромышленных предприятий и российскими рабочими и вынудили заводчиков в конце концов уехать из России. Разве позволяет говорить о причастности норвежцев к процессу освоения русского Беломорья петиция собрания рабочих, направленная администрации завода Прютц 25 сентября 1917 года? В ней говорилось: «Мы, рабочие, очень возмущены вызывающими действиями предпринимателей, и если еще они не пойдут навстречу нашим законным требованиям, то все как один восстанем вооруженным восстанием и берем это революционным порядком вплоть до организации производства».

Очевидные дефекты данной книги наводят на общие размышления о результатах российско-норвежского взаимодействия в сфере исторических наук. Вспоминается 1992 год, когда вышел очередной номер норвежского журнала «Оттар», посвященный партнерским отношениям России и Норвегии. Это издание не оставляло сомнения о научном приоритете творчества норвежских исследователей, изучающих Россию. Но те времена канули в Лету.

На фоне борьбы, которая развернулась в мировом сообществе за Арктику, заметно появление новых тенденций в норвежской историографии и диалоге норвежских исследователей с российскими коллегами. На смену идеям северной («Баренцевой») идентичности 1990-х годов сегодня приходят противоположные стремления к поиску ассиметрии и подчеркивания особого статуса Норвегии в полярных широтах. Именно таким духом, на мой взгляд, пропитан реализуемый на базе Института оборонных исследований Осло и Университета Тромсё проект «Ассиметричное соседство», от участия в котором автору этих строк пришлось отказаться.

Хотелось бы верить, что данные тенденции в науке носят временный характер. Традиции добрососедства и взаимоуважения должны стать неотъемлемым дополнением к общему стремлению найти историческую правду.

Павел ФЕДОРОВ, доктор исторических наук, проректор МГГУ.

Опубликовано: Мурманский вестник от 20.07.2012

Назад к списку новостей

Комментарии

comments powered by HyperComments
Новости региона
Погода
Мурманск
Апатиты
Кандалакша
Мончегорск
Никель
Оленегорск
Полярные Зори
Североморск
Оулу
Тромсе
Курсы валют
$10 NOK10 SEK
61,261072,239076,138570,7868
Афиша недели
Альтернативная голливудская математика
Гороскоп на сегодня