22.05.2010 / Общество

Бродский в изгнании

Стала расхожей фраза: «Если страна не хочет кормить своих солдат, то вскоре она будет кормить чужих». Услышав впервые сей не лишенный остроумия афоризм, я попытался ответить на тут же напросившийся вопрос: что происходит, когда страна отказывается кормить своих поэтов? Поразмыслив, пришел к выводу: ничего особенного не происходит. Не убили, и ладно. Поэт, выдавленный из страны, если даже и обидится, все равно будет работать во славу родного языка. А значит, и на славу страны, изгнавшей его.

24-го нынешнего мая Иосифу Бродскому исполнилось бы 70. Возраст по нынешним временам вполне жизнеспособный, но не для большого поэта с его сердечными ритмами. В 1972 году, через полгода после изгнания, он пишет:

Слушай, дружина, враги и братие!

Все, что творил я, творил не ради я

славы в эпоху кино и радио,

но ради речи родной, словесности,

за каковое речение-жречество

чаши лишившись в пиру Отечества,

нынче стою в незнакомой местности.

Первый инфаркт случился с ним в 1976 году в возрасте 36 лет. Два года спустя Иосифу сделали первую операцию на сердце (аортокоронарное шунтирование), через год его опять госпитализировали, и в декабре 85-го у него был второй инфаркт. Когда спустя две недели он прошел второе шунтирование, у него случился инфаркт на операционном столе. Не случайно эпиграфом для сборника эссе, который Бродский заканчивал после инфарктов 1985 года, он взял строчку Чеслава Милоша «и сердце не останавливается, когда ты думаешь». Но после пятого посещения региона, окрещенного Иосифом «Инфарктикой», он уже не вернулся. Когда его кардиолога попросили назвать один-единственный фактор, вызвавший внезапную смерть в ночь на 28 января 1996 года, тот ответил: курение.

Но и не курить Иосиф не мог, без дозы никотина ему не писалось, он становился чрезвычайно беспокойным и нервным. На групповой фотографии почти двухсот нобелевских лауреатов (в связи с 90-летием премии в 1991 году) Иосифа нет. Не в состоянии ждать, пока все соберутся, он вышел покурить.

После получения «нобеля» в 1987-м ежегодное географическое расписание Бродского выглядит так: с конца января до конца мая он жил в штате Массачусетс, где преподавал в колледже. Потом возвращался в Нью-Йорк, а когда в июне начиналась влажная нью-йоркская жара, уезжал на месяц в Лондон, оттуда - в Швецию с климатом, еще более подходящим для человека, страдающего больным сердцем. Осенью путешествовал по Европе, а в Нью-Йорк, где у него был главный дом, возвращался как можно позже, чтобы избежать духоты.

Путешествовал он обычно с двумя пишущими машинками: одна с латинской клавиатурой, одна с русской. На компьютер так и не перешел. В то время компьютеры с кириллической клавиатурой были еще чрезвычайной редкостью на Западе, а клеить ярлыки с русскими буквами над латинскими - над алфавитом любимого поэта Одена - казалось Бродскому кощунством.

К Швеции Иосиф проникся особенной любовью. Здесь и работалось хорошо в обстановке анонимности, а «главное - водичка и все остальное - знакомого цвета и пошиба. Весь город - сплошная Петроградская сторона. Пароходики шныряют в шхерах и тому подобное». «Знаешь, с какой стороны должен подуть ветер или прилететь комар».

В интервью, данном своему шведскому переводчику и другу Бенгту Янгфельдту, Бродский разоткровенничался: «Последние годы я каждое лето приезжаю сюда, в Швецию, по соображениям главным образом экологическим, я полагаю. Это экологическая ниша, то есть ландшафт, начиная с облаков и кончая самым последним барвинком, не говоря про гранит, про эти валуны, практически про все - воздух и так далее, и так далее. Это то, с чем я вырос, это пейзаж детства, это та же самая широта, это та же самая фауна, та же самая флора. И диковатым некоторым образом я чувствую себя здесь абсолютно дома, может быть, более дома, чем где бы то ни было, чем в Ленинграде. Это естественная среда, которая наиболее известна мне физически».

«Экологическая ниша» во многом заменила Иосифу Бродскому родину, посетить которую у него не было надежд. Пожалуй, Швеция стала не только воспоминанием о детстве, а лучшим вариантом оного. «Ужасно похоже на детство, - пишет он своему давнему ленинградскому другу Якову Гордину, - но не на то, которое было, а наоборот» - то есть детство, каким оно могло бы состояться.

Но что состоялось, то уже не изменишь. Как бы мы ни относились к поэтике Бродского, а мне и самому она не всегда близка, но нельзя не признать, что, существенно подняв уровень ремесла, он создал новый облик поэзии, новый формальный и тематический стандарт, без которого нашу жизнь, нашу литературу уже трудно представить.

Задолго до изгнания 25-летним Бродским написана «Песенка о свободе», посвященная Булату Окуджаве:

Почему на свете нет завода,

где бы делалась свобода?

Ах, свобода, ах, свобода.

У тебя своя погода.

У тебя капризный климат.

Ты наступишь, но тебя не примут.

По-моему, эти строки еще долго будут ждать адекватного прочтения.

Владимир СЕМЕНОВ

Опубликовано: Мурманский вестник от 22.05.2010

Назад к списку новостей

Новости региона
Погода
Мурманск
Апатиты
Кандалакша
Мончегорск
Никель
Оленегорск
Полярные Зори
Североморск
Оулу
Тромсе
Курсы валют
$10 NOK10 SEK
66,893276,057679,300672,7685
Афиша недели
По следам Роу и Электроника
Гороскоп на сегодня