24.03.2012 / Общество

«Мне секреты доверяли без опаски»

Исполнилось 75 лет известному журналисту-мурманчанину Василию Белоусову

Фото: Федосеев Л. Г.
Василий Белоусов.

- А применять на практике умение драться приходилось? Послевоенное детство - поди одна шпана вокруг? - уточняю у собеседника, услышав, что у него разряд по боксу.

- Я же без отца рос! Мне в четырнадцать лет брат подарил нож. И я первый раз пустил его в ход после седьмого класса. Порезал, да. Мать на коленях вымолила - не посадили.

Так начинался наш разговор с человеком, которого на Кольской земле знает едва ли не каждый. И немудрено. Василий Сергеевич Белоусов - когда-то журналист, а затем редактор отдела «Полярной правды», более тридцати лет был собственным корреспондентом ТАСС и ИТАР-ТАСС в Мурманске. В первую очередь благодаря ему страна и весь мир узнавали о том, что происходит у нас, на Кольском Севере.

Говорить не мог - горло перехватило

- Родом вы с Вологодчины?

- Я самый настоящий вологодский.

- Ну, это и по выговору слышно…

- А он остается, хоть и живу давно вдали от родных мест. Никуда от него не деться.

Родители - из крестьян. Свободные землепашцы, причем не бедняки, из зажиточных. Соседнюю деревню, самую большую, Екатерина подарила Суворову за подавление Пугачевского бунта.

- Бывал он там, в ваших местах?

- Не-е-е-т. Никогда. Глухомань же... Дед у меня, видимо, был мужик хваткий и цепкий. На паях с товарищем построил маслобойню. Дело по тем временам денежное. Я-то уже только развалины застал, одни жернова, - все, что осталось при Советской власти. Мы в войну на них играли. А потом и они в землю ушли… Дед еще до колхозов все свое имущество раздал детям. Те разъехались, он остался с младшим сыном - моим отцом. Вступил в колхоз, все, как положено. Но ослеп быстро. Так что последние годы сидел с нами, детьми, на печке и всякие байки травил, которые сам выдумывал… Помню его в домашнем: льняных подштанниках, длинная рубаха подвязанная - как обычный русский крестьянин на Севере. Отца репрессировали - его местный кулак оговорил, сказал, что отец колхозную конюшню поджег. А стал кулак помирать - и не может, мучается. Он человек набожный был. Попросил собрать всех соседей, попа в том числе, и покаялся, что он это сделал. Отца и выпустили.

Но он в колхоз не вернулся, устроился в леспромхоз, оттуда и на войну ушел. Воевал под Ленинградом, в районе Тихвина. Мне его однополчанин рассказывал, как они пошли в разведку, и тому мина ногу оттяпала. Отец его на себе тащил, и уже на своей территории, почти дома отцу осколок едва не полголовы снес. Отправили его в тыл на санитарном поезде, где доктором была тетка матери моей из Ленинграда (она не так давно умерла - сто лет было бабке!), она и довезла его до Вологды, до госпиталя, где он и умер.

Я потом уже из Мурманска попал в Вологду служить, был курсантом школы, в которой готовили командиров отделений для нашего зенитно-артиллерийского дивизиона. И мать в письме попросила найти отцовскую могилу. Я показал письмо своим командирам. Политработники за этот факт ухватились - школу подняли по тревоге. И нашли мы и захоронение, и могилу отца. Там их трое в одной яме под тумбочкой с красной звездой. На следующий день - митинг. Попросили меня выступить, а я говорить не могу, горло перехватило… Но все-таки пересилил себя, заговорил. Вижу: бабы плачут, мужики тоже глаза утирают. Не помню, что говорил, но потом газета «Красный Север» написала о том, что на могиле отца сын поклялся верно служить Родине.

После целлюлозно-бумажного техникума в Соколе я попал на Дальний Восток, в Хабаровск. Тунгусский завод № 8 комбината «Хабаровсклес». Леса много, древесина хорошего качества, а техника допотопная. Японские станки, после войны нам переданные с документацией только на японском. Они стоят, а включить их не могут. Нужно было запустить. Я ж тоже в иероглифах ничего не понимаю! Но стал разбираться сам. С фуговального начал. Схему нарисовал, подключил все провода, бирочки развесил. Утром прихожу - ни одной нет. Но я все же его пустил. Потом - другой. Но затем попал в аварию - пробило кишечник. Концы уже отдавал. Восемнадцать километров от Хабаровска. Отправили курьерским поездом - такие тогда ходили в Китай. Остановили, затащили туда. Там, в медицинском институте оперировали. Лежу на столе операционном, а за окном - солнышко, воробьи чирикают. А я помираю… Но врачи спасли, хотя потом говорили, что обычно от таких травм умирают - почти стопроцентная смертность. Но я парень был крепкий, спортом занимался. Выжил.

Дрался - за критику в газете

- Спортом занимались каким-то конкретным?

- Начинал с бокса - до третьего разряда дошел: видишь, нос кривой!

После этого Василий Сергеевич рассказал историю про нож - ту, с которой мы начали очерк. Но той истории и продолжение было…

- В Сокол приехал, поймала меня местная шпана: «Ну что, деревня, приехал, колись!» Я все маты, какие знал, сложил и им выдал и нож вынул: «Колись», говоришь, а ну, кто первый?» Потом стороной обходили. Был грех, да. Драться и в Мурманске приходилось, и в армии, и позже. Не раз. Но не со шпаной, а за критику в газете.

Мурманская жизнь Белоусова начиналась с рыбокомбината, с приема оборудования второго холодильного завода.

- Его монтировали московские наладчики и Николай Момот (заслуженный строитель РСФСР, Герой Социалистического Труда. - Прим. авт.), - вспоминает Василий Сергеевич. - Вот с кем пришлось повоевать-то! Ой, авантюрист был Коля! Пытались спихнуть поскорее. А я-то понимал: если плохо будет автоматика работать, авария неизбежна. И никто спастись не успеет - ядовитое облако захватит всех. Потом так и случилось. Впервые - при мне еще. Я тоже тогда паров аммиака наглотался. Прорыв трубы, пространство узкое, пришлось людей вытаскивать. Я нескольких вытащил, пока сам не свалился. Второй раз цистерну приволокли, стали подключать - взрыв. Вот тогда многие отравились.

Тому же времени принадлежит и первая заметка будущего собкора ТАСС, опубликованная областной газетой.

- На заводе было большое современное бомбоубежище. Хозяйственники там метлы хранили. Его облюбовали бичи - жили там. Я написал заметку об этом в «Полярку». Реакция - мгновенная: тут же приехали из райкома партии, из парткома комбината. Решили бичей выселить. А те уходить не хотели: закроются и сидят. Жора Никифоров, машинист компрессорной установки, говорит: «Щас сделаем! Только вы ничего не видели!» Набрал в бутылку жидкого аммиака и вылил внутрь бомбоубежища. Бичи стрелой оттуда вылетели! Аммиак же испаряется мгновенно… С тех пор мы в бомбоубежище были хозяева. Даже тир там устроили.

В конце 1957-го ушел в армию. Служил сначала в Вологде, а потом в Ленинграде-300, сейчас Плесецке. Там я уже был командир взвода, старший сержант, комсорг части. Разбирался с новобранцами. Нагнали-то всяких: бандеровцы, басмачи, кавказцы и так далее. А они ведь друг друга терпеть не могли. А кому разбираться, когда офицеры по домам разъедутся? Старшему по званию и должности. Вот я и разбирался.

Как стать журналистом? Метко стрелять!

- Но и писать удавалось…

- Вижу, в окружной газете какой-то старший сержант Чесноков из соседней части что ни номер, то заметка. А почему я не могу? Написал про своего командира отделения. Не напечатали, но прислали брошюрку «Как стать военкором». Немножко обиделся, но, следуя советам, написал снова. И снова вернули - вместе с книжечкой. Десять раз так! Рассердился: «Ниче не понимают!» А мы уже заканчивали учебу, поехали на стрельбы под Петрозаводск. И надо ж так случиться, наш расчет с первого залпа поразил цель. Генерал прибежал: «Как?! Опытные воины стреляют - попасть не могут! А тут - курсанты!» Нам отпуск. А я написал об этом заметку. И на следующий день она вышла. На первой странице! Но на этом сюрпризы не кончились. Приезжаю в часть и узнаю, что меня направили на совещание военкоров - персональное приглашение пришло из политуправления округа. Я удивился: «Одна ж заметка всего прошла!» А мне в ответ: «Приказ! Надо выполнять…» А я еще курсант был. Так досрочно дали лычки младшего сержанта. На совещании выступал с докладом начальник политуправления и приводит пример: «Курсант Белоусов писал десять раз в газету, а ему все отказывали. Но он своего добился - напечатали. Вот из такого, пожалуй, получится настоящий корреспондент, журналист…» С тех пор едва ли не в каждом номере мои заметки.

Вернулся домой, стал писать в «Полярку» и «Комсомолец Заполярья». Работал на третьем рыбозаводе инженером-электриком. Мы за сутки, не выходя из цеха, собрали конвейер, чтобы получать свежую рыбу. На рейде кораблей полно, а лето, жара, нужно было быстрей… И я об этом написал. На следующий день заметка вышла в «Полярной правде» на первой полосе, называлась «Это был трудовой подвиг».

Меня пригласил главный редактор Иван Иванович Портнягин и говорит:

- Что ты там сидишь, на своем заводе? Вот твоя работа! Газета!

- Как, куда? Я ж не умею. И образования журналистского нет.

- Научишься!

Но с рыбокомбината меня не отпускали. Портнягин написал отношение на перевод - без результата: «Нам нужны кадры!» Пришлось вмешаться обкому партии. Директора убедили: «Электрики-то найдутся, а вот в газету человека способного поди поищи! Эти кадры на вес золота…»

В газете занимался сначала рыбными делами. Попал в отдел промышленности, где редактором был Николай Васильевич Беляев. На этом посту я его позже сменил. Потом едва не вернулся в родную Вологду - звал первый секретарь тамошнего обкома партии в газету «Красный Север»: «Хватит по стране болтаться! У нас освобождается место замредактора, пойдешь?» - «Пойду!» Но не случилось - неудачно упал прямо на крыльце родной редакции, повредил позвоночник, семь месяцев провалялся в больнице. Я там отмечал сорокалетие. Пришли многие. Авторитет у меня уже был крепкий здесь. Со всей области! Тогда же целая бригада строителей - 56 человек (!), что «Арктику» строила, пришла поздравлять. Во главе с бригадиром Николаем Прохоровым, он тоже вологжанин, дважды орденоносец. Я ведь тогда десятки, а может, и сотни бригад опекал. Помогал и со снабжением, и с деньгами, если имелись задержки. Мне это удавалось - связи в «среднем подъезде» были хорошие. Прохорова и других приходилось выручать многократно.

- Из-за чего?

- Пьянство. Они ж все выпивохи были - не дай бог! А сколько довелось директоров выручать! Но директора в основном горели на бабах. Глава области тогдашний Владимир Николаевич Птицын был человек добрый, но партийная дисциплина есть партийная дисциплина. Никуда не денешься. Он мне как-то партийное поручение дал: помирить директора Ковдорского ГОКа Алексея Ивановича Сухачева и управляющего трестом «Ковдорстрой» Юрия Максимовича Зелинского: «Оба - хорошие люди, но терпеть друг друга не могут. Не разговаривают, не встречаются, общаются по почте, письма друг другу шлют! Оба к тебе хорошо относятся - попробуй…» Я с одним поговорил, с другим, говорю: «Кончится это хреново, будьте мужиками, умные же люди - встретьтесь, обсудите все глаза в глаза…» Они все понимают, но никто первый шаг сделать не хочет. Я их тогда обоих пригласил в ресторан. Мы встретились в специальной комнате - для начальства. Пришли. Посидели. Выпили. Поругались. И помирились.

Ядерный взрыв в Апатитах

- Самый смешной случай из журналистской жизни вспомните?

- Поехали с Портнягиным на открытие дороги, которую проложили до строящейся Серебрянской ГЭС. Водитель разогнался, а тут за поворотом откуда ни возьмись олениха с олененком прыгает. Водитель отвернул, и мы - в кювете кверху колесами. Из кювета нас вытащили. Доехали до места назначения. Со мной был фотограф Борис Вирин. Редактор сказал, что уезжает вместе с Коноваловым, тогдашним главой области, заметил при этом: «Репортаж утром должен быть у меня на столе…» Поехали к друзьям Вирина на другую сторону реки, выпили, там нам по семге подарили. На приятеля нашего наехали какие-то недоброжелатели, подрались мы с ними. Навесили по фингалу и мне, и Боре. Под шумок, пока барахтались, и семгу нашу увели. Вышли, а лодки, на которой там через речку перебираются по натянутому тросу, нет - на том берегу она. А митинг ведь уже начнется, ехать надо! Пришлось мне плыть на тот берег. Август, вода холодная. Течение бурное. Как начало меня швырять с камня на камень - едва доплыл. Выплыл метрах в трехстах ниже и вижу, кто-то гонит лодку и застрял на середине реки. Холодрыга, мокро! Стою - мерзну. Но справился он все-таки, приплыл, забрал меня. Приехали - водки сразу, оделся. И - на митинг. А там уже все пьянущие! Милиционер только головой качает: что ж тут сделаешь? Оказалось, шофер мой выпил и нас не дождался - уехал домой. Попросил начальника этого участка дороги, мы с ним дружили, чтобы нашел нам машину: «Валентин, любую колымагу!» А тот: «Да все ж пьяные! Ну, ладно, найду самого трезвого…» Нашел парня. На самосвале. Едем. А стемнело уже. «Что фары не включишь?» - спрашиваю. «Не работают…» Летим со спуска, я ему: «Тормози!» А он: «А у меня и тормоза не работают!» Мы с Борей тут едва концы не отдали. Высадил он нас километрах в восьми от Мурманска, от центра, боялся, что ГАИ задержит. Словом, едва добрались. Но репортаж я написал - в ту же ночь. И утром принес редактору. Оглядел меня пристально, спрашивает: «Голова болит?» «Да нет вроде…» - «Да ладно, мне уже милиция все доложила про ваши подвиги…»

- Спокойно отнесся?

- Он мне такие вещи прощал. Знал, что я могу сделать работу, которая другому не по зубам. Включая визиты в область партийных руководителей высшего ранга. А потом - я ведь и здесь, несмотря ни на что, работу-то сделал вовремя, в срок. Он похвалил, а потом достал из сейфа бутылочку коньяку, бутербродики, налил, говорит: «Давай! Но по одной. Больше - нельзя!» Моего текста там было чуть-чуть, основа материала - выступления руководства. Портнягин мне, не колеблясь, давал машину, я ехал и делал все оперативно и точно. Одна из коллег как-то возмутилась: «Почему чуть что, Белоусову машину дают?» Он ответил: «А вы поезжайте с ним и сделайте за один день столько же, сколько он, так я и вам буду давать!»

- А страшно бывало?

- Опасность осознаешь потом, когда она уже позади. Рудник под Кировском, где с помощью ядерных взрывов добывали руду. Меня на первый взрыв приглашал Владимир Васильевич Гущин - один из авторов проекта. Это был 1984 год. Поехать я не смог - в больницу попал. Ночь не спал - ждал, что земля трястись будет. Но ничего - все спокойно. Позже оказалось, взрыва не было - ветер дул в сторону Норвегии, вот и не стали взрывать, а вдруг - прорыв, греха не оберешься. Взрыв состоялся позже. Мне спустя какое-то время удалось там побывать. Сопровождал меня тамошний начальник технического отдела комбината «Апатит». Там еще манекен стоял, издалека выглядел как человек. Весь в приборах - замеряли степень воздействия взрыва на человека. Кто-то позже из-за этого манекена пустил слух, что там люди погибли. Но это домыслы.

Мы находились в пятнадцати метрах от эпицентра, и я там подобрал осколок породы на память, положил в карман. А начальник говорит: «Вась, зачем он тебе нужен. Мы другой найдем - лучше…» - «Да уж больно понравился - красивый!» - «Ты что же, хочешь без «прибора» остаться?» Конечно, я сразу его выбросил. Сколько мы там получили, не знаю - нас не проверяли. Средство защиты одно - спирт. «Шила» напились, в душ сходили, на этом - все.

«Хрущева мне даже жалко стало...»

- А с кем доводилось общаться из больших гостей нашего края?

- Со многими. И - без труда. С первой встречи мне казалось, что мы знаем друг друга сто лет. Я никого никогда не стеснялся и не боялся - ни министров, ни вождей. Работа есть работа. Это главное. С Хрущевым виделся - дважды ему руку жал. Рука мягкая, бабская. Лицо рыхлое, болезненное. Мне его даже жалко стало. О его визите 1962 года много врут. Недавно в одной из наших газет прочел, что его здесь забросали яйцами. Ничего не было такого. На стадионе я стоял прямо перед трибуной, с которой он выступал. Начал он знаменитой фразой: «Здравствуйте, дорогие мурманчане. Дважды дорогие!» По толпе шумок пробежал: «Все - «полярки» отменят…» Но волнений не было. Народ просто покричал немного: почему лезвий нет для бритв, носков и так далее. Потом его попросили рассказать про международную обстановку. Он начал говорить, и атмосфера разрядилась.

С Брежневым мы встречались в Кремле, когда я там на пленумах и съездах работал в кремлевской тассовской группе. С Горбачевым четыре дня рядом провел, когда он вручал Мурманску медаль «Золотая звезда» и орден Ленина. Он мне не понравился, показался трусом и болтуном. Раиса Максимовна - вот та, да, с характером тетка. Помню, они вышли с завода белковых веществ, а у проходной - толпа. Какая-то женщина пыталась жалобу передать. Охрана не дает, женщина орет, народ стал ее поддерживать. Смотрю, Миша заелозил: «Что вы мне угрожаете? Я и не такое видал!» Рая спокойно подошла к этой женщине и сказала: «Дайте ваше письмо, я передам Михаилу Сергеичу…».

- Трагическая веха - «Курск»…

- На «Курске» я работал от начала до конца. До подъема. Заболел после этого - его подняли в пять утра, а в шесть меня уже в реанимацию увезли. Связь держал через адмирала Михаила Моцака, который дал мне свой номер телефона, и я ему в определенное время звонил и получал информацию. Я первый узнал про записку капитан-лейтенанта Колесникова. Чтобы озвучить ее, пришлось выдержать бой с контрразведкой. Меня тогда глава пресс-службы Северного флота Владимир Навроцкий поддержал. Если бы не он, за разглашение государственной тайны могли бы привлечь. Я - единственный из журналистов - присутствовал при выгрузке ядерного топлива и уничтожении крылатых ракет с «Курска». Даже был на опознании тел, которое проводила судмедэкспертиза. Жутко. Эксперты-то в обморок падали…

- Вы были причастны к государственным тайнам, многое видели. А есть вещи, что до сих пор секретны, которые вы никому говорить не имеете права?

- Конечно, есть. Как не быть... Мне секреты доверяли. Без опаски.

Фото:
На Северном полюсе. 1990 г. Фото из архива В. С. БЕЛОУСОВА.
Фото:
С водолазами ММБИ в Дальних Зеленцах. Середина 80-х. Фото из архива В. С. БЕЛОУСОВА.
Фото:
В армии. Конец 1958 г. Фото из архива В. С. БЕЛОУСОВА.
Дмитрий КОРЖОВ

Опубликовано: Мурманский вестник от 24.03.2012

Назад к списку новостей

Новости региона
Курсы валют
$10 NOK10 SEK
67,997576,755679,828974,9523
Афиша недели
Брэнд в тренде
Гороскоп на сегодня