Журналистская выучка

Виктор Тимофеев... Никогда не забуду, как мы с ним стол в стол (лоб в лоб почти!) сидели в Славянском ходе Мурман - Черногория 1997 года - писали репортажи об очередной части этого непростого путешествия, он - для «Полярки», я - для «Мурманского вестника». В разных городах и странах это было. В самом конце дня, когда товарищи наши уже отдыхали. Это была школа, конечно. Хорошая школа. На всю жизнь.

Он ведь был матерым журналистом, причем все жанры нашего ремесла на себе испробовал. В шестидесятые Виктор Тимофеев стал одним из основателей Радио «Атлантика», работал завотделом пропаганды и агитации главной молодежной газеты края «Комсомолец Заполярья», во второй половине семидесятых - главным редактором Мурманской студии телевидения.

Но я-то всегда воспринимал его в первую очередь как газетчика. Он в девяностые создал газету «Славянский ход», редакторствовал там. Так что, частенько случалось, то я у него там был автором, то он у нас в газете. Работать с ним было легко. Правку, если была, он воспринимал, как правило, спокойно - все понимал. Сказывалась отменная журналистская выучка и могучий, разнообразный редакторский опыт.

С его работой для нас связано одно из важных качеств - и человека, и писателя. Он хорошо видел людей, привык относиться к ним с любовью и вниманием. К коллегам, друзьям - тем более. Никогда не отказывал, когда я просил о материале о ком-то из товарищей литературных - Виталии Маслове, Борисе Романове, Владимире Смирнове, очень любимом им Дмитрии Тараканове.

И это касалось не только классиков. Тимофеев многие годы руководил областным литературным объединением. И никогда не чуждался не только устно высказать мнение об очередной рукописи, но и написать. У меня сохранилось несколько таких мини-рецензий, Виктор Леонтьевич стал автором предисловия ко второй моей поэтической книге «Тепло человечье».

При этом человек он был очень непростой. Жесткий, порой, на мой взгляд, чрезмерно, в том числе и с молодыми авторами. По рукописи бил иногда наотмашь, без оглядки, из всех орудий. Хорошо помню одно такое обсуждение. После которого автор стихов, безусловно, талантливый, перспективный, сидел белый и словно онемел. В общем, всякое бывало.

Литература - дело жестокое, что поделаешь. Здесь в поддавки играть - себе дороже. А главное - для чего? От этого рукопись лучше не станет. И автору лучше не будет.

К тому же право на жесткость поэт Виктор Тимофеев имел. Всю жизнь писал стихи. Как сам он откровенно признавал, что «писал и хорошо, и плохо, но папки пухли». Хороших стихов все-таки было больше.

При этом - напряженная общественная работа. Тимофеев был одним из создателей областной писательской организации, вместе с Виталием Масловым они стали инициаторами возрождения Дня славянской письменности и культуры, обретения Мурманском памятника Кириллу и Мефодию, организовывал первый Славянский ход и участвовал в нем. Тимофеев - автор идеи памятника Ждущей, успел увидеть ее воплощение.

Виктор Тимофеев ушел из жизни в июне 2015-го, через месяц после своего 75-летия.

Вместе с Владимиром Смирновым и Григорием Поженяном в день основания Мурманской областной писательской организации. 30 ноября 1978 г.

Хлеб детства

Что же касается стихов, то Виктор Тимофеев узнаваем. Его нота, его голос отчетливы, различимы среди других голосов поэтов - не только мурманчан, но и всей остальной нашей, такой щедрой на поэтическое слово Родины.

К обретению своего голоса, рождению своей, неповторимой интонации он пришел через увлечение эстрадной поэзией 60-х, стихами кумиров эпохи «оттепели»: Вознесенского, Рождественского, Евтушенко. В первых его книгах их влияние особенно велико, подчас слишком очевидно. О «совершенно излишней «цитации» других авторов - от Есенина до Вознесенского - еще в 1970-м писал в рецензии на одну из первых тимофеевских книг профессор Петрозаводского университета Леонид Резников. Писал не без оснований.

Он сумел переболеть детской болезнью подражания и стал самим собой. Определяющими, основными для него на многие годы стали две темы - земли и моря. Земли как пространства, где веками жили предки поэта, ее, эту землю, возделывая и защищая. Он относится к ней как крестьянин - потомок людей, для которых земля свята, ибо давала жизнь, растила, щедро наделяя силой. Земля для Тимофеева - это поле, на котором трудились деды и прадеды, родная деревенька: «мне не забыть, что я - оттуда родом, где всем прохожим «здравствуй» говорят...» Вот это «здравствуй!» - во многом знаковое приветствие, не только подчеркивающее одно из оснований русского космоса - коллективизм, стремление к единению, общинному житию, но и утверждающее черточку почти вселенского, планетарного характера - родство наше (каждого человека!) с целым миром. Если мы чувствуем это родство, если оно живет в нас, то незримо удерживает от того дурного, что мы могли бы причинить окружающему миру. Ведь это чувство предполагает определенный стереотип поведения: отношение к другим людям, зверям, птицам, деревьям, как к родственникам - с любовью и нежностью. Так что деревенское «здравствуй!» можно расценивать как своеобразную установку на любовь ко всему сущему.

Разговор о земле, «деревушке, где подрос», для Тимофеева почти всегда воспоминание, взгляд в прошлое. Это возвращение - из взрослой жизни в детство. Его всю жизнь словно неодолимо тянет вернуться (хотя бы в мыслях) туда, откуда в свое время «ушел с одной буханкой хлеба и тремя десятками надежд». Каким запомнилось ему детство? Трудным:

Полный день в глазах черным-черно -

пашем, помню, впрягшись в ниву, с мамой.

Встали рано,

чуть проклюнулось окно, -

и до ночи, до глубокой самой.

К нелегкой крестьянской доле, не только за плугом, но и на скотном дворе, и на огороде, Тимофеев обращается не раз. Вспоминает об этом, несмотря на то, что «полный день в глазах черным-черно», с теплотой и любовью. Эта-то доля и заложила основу его личности, характера, отношения к миру - тот фундамент, на котором выстраивал он свою судьбу. Он действительно «оттуда родом».

«Хлеб детства» поэта не был легким и сладким, но сам он признается, что «не едал вкуснее и слова о нем дурного нигде, никогда не скажу». Эта строчка, конечно, не только о хлебе, но - о жизни голодного мальчишки послевоенной поры, которая, пусть было в ней много страданий и бед, дорога автору, свята для него. То особое время, когда и «сырая земля осенняя» его «берегла от простуд». Как не любить это поле, этот «бедовый твердозем», где, как пишет поэт, «в объятьях родимой земли молчат вековыми пластами оратаи, предки мои»? Как не любить корову Зорьку из стихотворения «Звезда детства»? Годы прошли, а поэту все помнится, как ухаживал он за ней - чесал, гладил, какой красивой казалась она ему тогда:

Чешу корову.

А она спокойно

стоит и, подогнув

                 неловко шею,

ушами шевелит,

                 жует и долгим,

глубоким, благодарным,

добрым взглядом,

не отрываясь,

смотрит на меня...

От этих строк веет нежностью и покоем. И добром. Это, пожалуй, из тех воспоминаний о детстве, которые, как писал Достоевский, мешают человеку в будущем сделать подлость, защищают от мерзостей взрослой жизни.

Тимофеев печалится о том, что эта его жизнь прошла вдали от родительского дома. А в деревню все же неодолимо тянуло.

Он вообще врастал в город, в Мурманск, медленно. Это видно по его дневникам, особенно по записям 1957-58 годов, началу его учебы в нашей мореходке. Там много удивления - всем, что он здесь увидел: климатом, городом - внешне сереньким, но исполненным внутренней мощи, сокурсниками - теми самыми «мальчиками всей России», которые приехали сюда, чтобы исполнить свою мечту - увидеть Мурманск. И здесь же заметки о книгах, понравившихся стихах. Постоянная учеба - помимо той, что не лекциях. И это отличало Виктора Леонтьевича всю жизнь - он не уставал учиться. Сделал себя сам: от мальчика из украинской деревушки Боровая до мэтра заполярной поэзии, почетного гражданина Мурманска.

Скульптор Александр Арсентьев в работе над бюстом Виктора Тимофеева.

Родина большая и малая

Тимофеев много писал о России. Даже когда стихи не относились непосредственно к этой теме, она присутствовала в них - в подтексте, подразумевалась. Писал именно так - жестко и категорично. Извечное тяготение поэта к некоему пределу, максимализм, ему присущий, проявляются здесь особенно ярко и зачастую нарочито. Когда разговор заходит об Отечестве, для него не существует компромиссных, межеумочных решений - поэт четко отделяет то, что ему близко и дорого, от того, что кажется недостойным родной страны, ее народа, языка, культуры. Порой это разделение - словно линия фронта, рубеж между «своими» и «чужими». Мол, есть те, что Родину любят меньше или иначе, чем автор, есть «лукавые», что «клялись любовью», но «пострашней звериной их любовь».

Лучшая - обильная и великая Россия - главный упрек тем «лукавым», с «тысячелетней рабскою душонкой», что «сначала кровь сосут, а дальше, дальше, дальше - только кровь». Тимофеев бросается в схватку с ними безоглядно, со всей мощью немалого своего поэтического темперамента - яростно, резко: «Великая Держава! Не поддайся! Ни злобу их не впитывай, ни ложь...»

Но мне ближе иное: когда он не кричит, не обвиняет, но говорит спокойно, мужественно, взвешивая каждое слово. О том же, но по-другому:

И все же Россия жива

и выстоит тем,

что с любовью

слезами отмоет слова,

молчанием,

потом и кровью.

Как это верно. Как скупо и твердо сказано.

Особняком - стихи о Кольском Севере. Он приехал сюда мальчишкой, и эта земля, повторюсь, стала для него судьбой, второй малой родиной. И именно о ней написал он лучшие свои поэтические вещи. Вспомним тот же «Мачтовый город», который я уже цитировал:

Сосны мечтают

 о мачтах.

Мачты мечтают о море.

А мальчики всей России

мечтают увидеть тебя...

Виктор Тимофеев и Дмитрий Коржов в Ушаков- ском славянском ходе 2007 года.

Интересно, что город здесь узнаваем, но далек от реального Мурманска. Это романтический образ, своего рода город-мечта. И все же, повторюсь, Мурманск узнаваем. Очень верно передано ощущение города, его дух, атмосфера. Думается, это тот самый случай, когда созданный художником образ может поведать нам о реальности больше и полнее, чем тщательное, фактическое отображение этой реальности.

Провидчески звучат сейчас заключительные строчки «Мачтового города»:

Мой город! Из разлуки

вновь корабли придут!

Словно леса России,

встретит их

в дымке синей

мачтовый лес в порту.

О своем городе Тимофеев писал всю жизнь. Поэту этот город ведом, его улицы не просто знакомы, но - обжиты, едва ли не с каждой связаны какие-то события собственной жизни. Ситуация, когда становятся неразделимы биография города и судьба человека, лирического героя стихов: «Мой город, всем мы связаны с тобою: в нас кровь одна, душа у нас одна. И в час, когда тебе бывает больно, в час этот больно, очень больно - нам...» Звучит, опять же, достаточно декларативно, но искренне.

Обращение «мой город» мы встречали у Тимофеева и раньше - в «Мачтовом городе». Но здесь эта простая формула, указывая на уровень взаимоотношений, определяя, насколько близка автору «точка на карте», о которой идет разговор, становится рефреном. С ее помощью поэт раз за разом подчеркивает свое родство с городом, в котором прошла жизнь, рождались дети и книги.

Когда-то в юности, рассказывая о близком сердцу каждого моряка моменте возвращения домой, он обмолвился: «Мы привыкли, мы все поборем, что ни встретим на белом свете». Имел в виду, конечно же, обычные моряцкие беды на пути в родной порт - «промокший ветер» и «шторма грозные лапы». Сейчас эти слова воспринимаются несколько иначе, чем в 1963-м, когда были написаны. Строчка очень характерная для поэта, чья жизненная норма, закон - «мы все поборем». Собственно, закон его времени. Тогда же Тимофеев написал и другие слова, ставшие для него во многом определяющими, знаковыми. Корабль идет домой, «на курсе - Родина». Это - навсегда. Не зависит от политических режимов и власть предержащих.