Он похож на витязя, главное оружие которого - слово, подчас избыточно резкое, парадоксальное, но всегда выверенное и емкое. Как показалось, он всегда готов к битве - неожиданному, острому выпаду-ответу на самый трудный вопрос. Таким предстал перед мурманчанами диакон Андрей Кураев - профессор Московской духовной академии, пожалуй, самый известный сейчас в России православный богослов, несколько ноябрьских дней гостивший на Кольской земле. Наш корреспондент встретился с гостем на епархиальной конференции "Церковь и армия: опыт взаимодействия".

КАК ВОСПИТАТЬ ТЕРПИМОСТЬ

- Насколько для вас важны подобные поездки и, в частности, этот визит на Кольский Север?

- Это - главная часть моей жизни и работы. Я каждую неделю уезжаю из Москвы - еду в какой-нибудь регион России и три-четыре дня работаю там. Так получилось, в Мурманске я впервые.

Для меня почти все равно, к какой аудитории обращаться. Если собеседник носит военную форму, для меня это недостаточная маскировка, я под погонами вижу прежде всего человека. И когда с солдатами встречаюсь, вижу в них мальчишек, значительная часть интересов которых все-таки на "гражданке" - они живут своими гражданскими воспоминаниями и планами. Но, конечно, общение с профессиональными военными, с офицерами особенно дорого для православного священника. Здесь есть некая близость пути: офицеры и священники очень похожи по стилю жизни - и те, и другие служат. Знаете, я недавно услышал одну офицерскую песню и готов отнести ее и к себе, и к своим знакомым священнослужителям. Там есть такие строчки: "Россия нас не жалует ни славой, ни рублем, но мы ее последние солдаты. А значит - надо выстоять, покуда не помрем, аты-баты..." Так что, эта песня вполне может быть не только офицерской, но и поповской. Все очень похоже - социально близкие аудитории.

- В своем выступлении вы говорили о необходимости для православного священника выйти за пределы своего прихода. А как вам видится: готова ли русская церковь к такому шагу? Еще Розанов писал об этой особенности наших священников: они ведь ждут прихожан в храме, не желая его покидать, идти к людям...

- Это тот тезис, который я лет пять последних стараюсь озвучить - прежде всего в церковной среде. А сейчас могу еще жестче сказать: у нас уже нет времени на раскачку, нет иного выбора.

Сегодня можно говорить о влиянии буквально каждого прихожанина на будущее церкви и народа. Я понимаю, проблем масса - и возрастные, и половозрастные. Женская религиозность иная, не такая, как мужская. Ясно, что бабушка иначе реагирует на многие вещи. Скажем, если мальчик идет по улице и видит новую дырку в старом заборе, то для него это любопытно - есть куда нос засунуть: новое пространство, которое он должен освоить с риском, что для него в радость. А у бабушки на это обратная реакция - у нее ж богатый опыт, ей приходилось быть жертвой исторического прогресса и реформ. Поэтому она эту новую дырку лучше обойдет за два квартала.

Соответственно, новые возможности для проповеди - Интернет, телевидение, рок-стадионы и спортивные арены - для традиционной прихожанки вещи невозможные. Она стремится подальше от этого убежать. А молодой миссионер понимает, что это - шанс достучаться до тех людей, которые в храме его слово не услышат. Неизбежен конфликт.

Вторая проблема возрастная опять же. Старый, что малый. Маленькие дети - жесткие цензоры: читаешь такому сказку, которую он знает наизусть, и хоть один абзац пропустил - такой визг подымет: "Не смей!" Слова переставишь - опять протест. Вроде уже уснул, так ведь, зараза, проснется и заявит: нет, папа, там не так. Точно так же и у стариков. Они считают: хороший проповедник тот, кто произносит одну и ту же проповедь в один и тот же праздник. Бабушка чувствует себя комфортно, когда все знакомо, предсказуемо. И в богослужении, и в проповеди. Для нее это очень утешительно - она ведь может следующую фразу предсказать и чувствует себя при этом профессором богословия, мол, все-то она знает.

Поэтому зачастую проповедник, которого готова слушать светская аудитория, может быть еле-еле терпим или даже совсем нетерпим в церковной среде. Так что главная проблема нынешней церковной жизни - воспитание терпимости к своим собственным миссионерам. И здесь у меня мало оснований для оптимизма. Сужу об этом на собственном примере: я вижу поддержку со стороны высшего церковного клира, скажем Патриарха, и вижу массовую аллергию на то, что делаю, у многих прихожан и даже монахов.

КОГДА ОДИН ИЗ КОЗЫРЕЙ - РОК-МУЗЫКА

- Ваше прекрасное знание русского рока, цитирование по памяти текстов - это один из тех мостиков, которые позволяют вам говорить с молодежью на их языке?

- Да, конечно. В данном случае мне не интересна рок-музыка, но интересны люди, которым интересна такая музыка. Ради них я готов понять и мир той культуры, которая для них важна. Тем более мне это легче, чем им, - не нужно догадываться, что за образ в той или иной песне. Бывали случаи, когда какой-нибудь парнишка спрашивал, а что имел в виду Шевчук в той-то своей песне. Я просто звонил Юре, просил: "Вот у парня вопрос - объясни, пожалуйста..." и передавал трубку мальчику. Так что в этом смысле у меня есть некоторые козыри на руках.

Для меня в свое время очень много значил Алексей Рыбников - его первые русские рок-оперы: "Звезда и смерть Хоакина Мурьеты" и "Юнона и Авось". Для меня это были годы воцерковления, и было даже некоторой моей тайной, когда на диске, выпущенном в Советском Союзе, я встречал, пусть и в рок-обработке, те молитвы, которые уже знал и любил. Это было, конечно, огромной радостью, радостным шоком. Русский рок необычен. Вообще, это культура протеста против отцов. А кто отцы советских рокеров 70-х? Это, как правило, обкомовские аппаратчики, атеисты, искренне не принимавшие христианство. Тут сработал закон математики: минус на минус дал плюс. Протест против атеистического протеста привел к созданию особой, религиозной, культуры протеста. Советский рок с самых истоков - это искательство, религиозное по сути. Поэт в России всегда больше, чем поэт, в том числе и рок-поэт. Рок все-таки поэзия в первую очередь, музыка там вторична.

- На лекции возникло ощущение провокации, когда вы говорили о сегодняшней ситуации в России. Главный тезис был - вымираем. Каким вам все-таки видится будущее страны, если без провокаций?

- Знаете, провокация может быть в оценочных суждениях. А цифры - это не провокация. Это - горькая правда: рождаемость у нас одна целая пятнадцать сотых ребенка. Это - математический приговор русскому народу (для нормального воспроизводства населения необходимо, чтобы рождаемость была не ниже 2, 3 ребенка. - Д. К.).

- Все-таки как вам видится, выживем - есть ли на это силы?

- Это не тот случай, когда можно делиться своими писательскими или журналистскими впечатлениями. Здесь реальными делами все объясняется. Упомянутые выше цифры - просто показатель рождаемости. Есть масса других объективных факторов, которые указывают на то, что вопрос стоит очень серьезно: хотят ли люди жить в своей стране?

Я БЫЛ АТЕИСТИЧЕСКИМ "ВАЛЕНКОМ"

- Вы учились на отделении истории и научного атеизма философского факультета МГУ. Как от научного атеизма пришли к Богу? Что стало определяющим, поворотным на этом пути?

- Отчасти - из зависти. Помню, мне поручили в комитете комсомоле МГУ сопровождать группу венгерских студентов в поездке по золотому кольцу, в том числе и в Троице-Сергиеву лавру. Я был совершенным атеистическим "валенком" - ничего не понимал, ничего не было интересно. Привел их в Троицкий собор, выходим. Поток туристов валит из храма, и вдруг незнакомый паренек, что шел впереди, на пороге оборачивается в сторону иконостаса, крестится, кланяется - как обычно это делают верующие. Я впервые увидел своего верующего сверстника. Увидел его глаза - без сумасшедшинки, ничего шиловско-глазуновского там не было - нормальные, чистые, ясные глаза. Я понимал, что мы учились в одной школе - советской, и те гадости про христианство, что знал я, знает и он. Но почему я здесь - как последний венгерский интурист: ничего не знаю, не понимаю и не чувствую, а он - как у себя дома? Я испытал зависть: ну, елки-палки, почему в русской святыне я - иностранец? Почему этот парень знает больше, чем я? Я тоже хочу понять, хочу, чтобы этот мир стал моим. Это был один из мотивов.

- "Русский" и "православный" для вас понятия идентичные?

- Нет, они не идентичны - сужу по собственному опыту. В церкви сейчас есть два потока людей: одни, как я, искали небо, смысл, и поэтому пришли к Евангелию и православию. И, придя в православие, обрели ощущение Родины, родной земли под ногами - не советскую беспочвенность, а землю. Другие после кризиса 90-х искали Родину, не знали, как себя идентифицировать: уже не советские люди, а какие? Начинали с истории страны и, естественно, приходили к православию, ибо без него России нет. Вот так: искали землю, нашли, но обрели и небо. Года четыре назад, когда я уже давно был в церкви, меня поразила строчка Кости Кинчева: "Я иду по своей земле к небу, которым живу..." Вот это - очень точная формула моего православия.

- Одна из ваших работ была посвящена советским праздникам. А как вы относитесь к новообретенному нами празднику - Дню народного единства?

- Хорошо отношусь. Для меня, как человека православного, важно то, что он совпадает с праздником иконы Казанской Божьей матери. Единственное возражение у меня есть. Один из критериев, по которому оценивается масштаб личности, - то, кого человек избирает своим врагом. То есть одно дело, когда ты все силы тратишь на полемику с соседкой Марь Иванной, другое, когда кладешь жизнь на то, чтобы оспорить теорию Эйнштейна. Уровень претензий, то, с кем ты полемизируешь, многое значит. Так вот, простите, если наш главный национальный праздник - освобождение Москвы от поляков, то это что означает? Польша - то, с чем мы должны себя сравнивать? Да, для России XVII века это, действительно, был главный враг. Но, простите, потом-то была великая империя, разбившая Наполеона и Гитлера. А нам предлагают в качестве главного праздника победу над ляхами. Мелковато, мелковато...

АЛЬТЕРНАТИВА ПРАВОСЛАВИЮ - СКУКА

- Несколько лет вы были референтом Патриарха Алексия II. Наверно, видели его таким, каким мы его никогда не увидим. Какой он - в ближайшем приближении?

- Думаю, это зависит от меры усталости - как у любого человека.

- И все-таки? Хотя, может быть, вопрос бестактный, но тем не менее...

Кураев около минуты сосредоточенно молчит, словно советуясь с кем-то внутри себя:

- Да нет, я, пожалуй, не готов об этом говорить. Тем более, думаю, что Патриарх, которого близко знал я, отличается от нынешнего. Это начало 90-х, когда ему все было внове: патриаршья шапка, новый статус в стране и в церкви. В стране многое менялось: рушилось, строилось заново, на живую нитку. Я ведь своего рода "дитя революции". Гайдар в 16 лет командовал полком, точно так же я, не окончив духовной академии, в 27 лет стал референтом и пресс-секретарем святейшего, в 35 - профессором богословия. Такого прежде не было в истории церкви и, полагаю, никогда больше не будет. При этом мне дорого и важно то, что я никогда никого не подсиживал - всегда приходил на н о в о е место, которое никто до меня не занимал.

Карьера развивалась по нисходящей, сверху - вниз: будучи студентом, стал помощником Патриарха, потом - деканом богословского факультета православного университета, потом - завкафедрой, и - просто профессором. Некоторые нынешние мальчишки-семинаристы очень хотят стать моими клонами, говорят: "Мы, как вы, хотим..." Отвечаю им: "Не получится. Вы, слава Богу, живете в эпоху стабильности, как бы к ней не относится. А я - дитя революции..." Мне, как человеку Патриарха, ничего не нужно было доказывать - доказывать свое право и способность заниматься тем, чем занимаюсь. А сегодня, если мальчишка после семинарии решит выйти за рамки храма, к людям, он столько себе шишек набьет, вызовет у своих сослужителей и начальников только недоумение - мол, что тебе - больше всех надо, и так далее. Но, повторяю, у нас времени на раскачку уже нет. Потому каждый церковный человек, прежде чем осудить начинающего, пусть даже ошибающегося миссионера, должен задуматься об альтернативе. А альтернатива - это могила.

- А что бы вы сказали тем людям, которые сейчас за церковной оградой, - почему, на ваш взгляд, следует переступить этот порог, почему прийти в церковь стоит?

- Для того, чтоб потом не было скучно. Альтернатива православию - скука. Похмельная скука, скука больничной койки. Бессмыслица, словом. Православие - это ответ на вопрос Данте: "Я поднял глаза к небу, чтобы увидеть видят ли меня..." Без этого человек - это просто плесень, которая завелась на камушке, что вертится по окраине Вселенной.

Дмитрий КОРЖОВ