В самом слове "святки" столько звона и безудержного веселья, что кажется, мир улыбается в ответ на удаль, придуманную той, прошлой, неведомой нам жизнью.

Нынче без ряженых не обходятся ни одни святочные театрализованные представления, народные гулянья. Давно ли мы вернулись к традиции предков отмечать святочную неделю, а вот уже и в городских многоэтажках раздается отголоском старины смешливое "Коляда-коляда...".

Как-то в тишине квартиры, притомленной отшумевшим Новым годом, трелью разлился звонок. За дверью слышались голоса веселой компании. Я распахнула двери - и невольно улыбнулась при виде незнакомцев в комичных одеждах, натянутых поверх дорогих шуб, в дурацких колпаках, с тюлевыми накидками, разрисованными щеками и смешными накладными носами. "Вы ошиблись", - говорю непрошеным гостям. "А вот и нет. Святки же!" И тут же звонко запели, залюлюкали, притоптывая и пританцовывая, подыгрывая на бубне и детских дудках: "Коляда-коляда ..." Тут уж, конечно, и соседи высыпали - все смеются, охают, выносят сласти. Так же внезапно, как и появилось, это нежданное веселье выкатилось на улицу. А мы, раззадоренные, принялись обсуждать происшедшее, пустились в свои воспоминания о Святках.

- А во время войны колядовали? - поинтересовалась у бабушки-соседки.

- Конечно. Именно во время войны, когда были в эвакуации, и узнали о колядках, святочных гаданиях. Мы ведь были городскими детьми, а в Мурманске не принято было устраивать такие праздники.

За чашкой чая услышала я от своей собеседницы немало интересного...

...Летом 41-го года мчались эшелоны в центр России, в том числе и до станции Рассолово Ярославской области. Здесь находился один из перевалочных пунктов, где формировались поезда, идущие на фронт, в обратном направлении - с эвакуированными. Оттуда прибывавших отправляли по деревням. Для кого-то пристанищем стала деревня с праздничным названием Нарядово. Из местных жителей в ней остались женщины с детьми и старики. Глядя на нехитрый багаж прибывших - узелки да торбочки, местные сочувствовали, отводили для беженцев углы в своих домах. Зажили новыми большими семьями, делясь последним, что было. Вместе слезы проливали, вместе радовались хорошим вестям, приходившим с фронта. Жизнь в тылу шла своей трудной чередой.

Перебирая с соседкой фотографии тех лет, остановились на одной из них. Типичный групповой школьный снимок. Взгляды сосредоточенные, серьезные, почти взрослые. У всех детей одинаковая прическа, точнее, ее вовсе нет - чубчик и бритая головка. Отличить девочек от мальчиков трудно, только тесемочки, каким-то хитрым образом подвязанные на челках, выдают юных барышень. Не было мыла, поэтому и стригли всех наголо. Такая мелочь тогда никого не смущала. Главное было выжить, дождаться возвращения домой. А дружили крепко, по-военному, завидовали только тем, кто получал добрую весточку с фронта.

Наступила первая зима в эвакуации. Для северных ребятишек в диковинку: мороз, снег по пояс, скоро Новый год - а солнце светит. Удивительно, но самый любимый праздник в тех краях как-то особенно и не отмечали. Все взрослые и подростки работали: кто в госпитале, кто в колхозе, кто на станции. Но старики приговаривали: "Вот Святки скоро наступят, колядовать пойдете, девки гадать будут, тогда и повеселитесь". В голодное время это обещало какую-то сказку.

И она пришла - с горками, хороводами, частушками и, главное, с колядованием. Городская детвора, еще толком не понимая происходящего, завороженно носилась за деревенскими. А те рады стараться - натянут на себя вывернутые наизнанку кожухи, сажей лица размалюют и давай по дворам колядки распевать. Торбочки под подарки раздавали и малышне. Как бы ни было туго со съестным, но ни одна из них пустой не оставалась. Радости у них через край, когда и в их суму опускалась то картофелина, то морковка, то лепешка из жмыха или мякины (колосья, стебли, оставшиеся при молотьбе зерновых), а то и драник. Друг перед другом хвастались наколядованным добром. И казалось, что ничего слаще в жизни нет, чем святочные дары.

А уж как сумерки спустятся, начинались гадания. Тут тебе вперемешку и смех, и боязнь. По всей округе девичий визг разносился да хохот. Хоть и не было женихов в деревне, а все ж гадали: "Суженый-ряженый, приди ко мне наряженный..." И в зеркала заглядывали, и колечко бросали...

Боялись, но все же в каждом доме гадали и женщины с одной-единственной думой - вернется ли муж с фронта. Да и песни они в ту пору затягивали не святочные: "Ты гори-гори, моя лучина, догорю с тобой и я..." Так и жили с надеждой и верой в таинственные силы.

В сорок третьем, когда была прорвана блокада Ленинграда, пошли эшелоны с теми, кто выжил в осажденном городе. Ленинградцев начали вывозить в деревни, чтобы было кому их выходить. Пришли подводы с блокадниками и в Нарядово. В тот день в деревне тишина повисла такая, будто онемели все. Как увидели ссохшиеся тела на телегах - кожа да кости, так и обомлели, зарыдали бабоньки. Врачи, прощаясь с хозяевами домов, где разместили ленинградцев, давали рекомендации: "Кормите их осторожно, по чуть-чуть".

Поднимали их на ноги всей деревней. Как само собой разумеющееся, молоко, что в деревне было, в первую очередь несли блокадникам, а было его немного. Почти все колхозное стадо отогнали к линии фронта, а оставшиеся буренки сами еле стояли на ногах от истощения. Дети, как могли, тоже помогали. Усвоив наставления докторов, старательно разглаживали занемевшие руки обессилившим от голода. Глядя на усилия малышей, которые сами не помнили, когда вдоволь ели, плакали блокадники, казалось бы, уже до самого дна выстрадавшие горе горькое.

Через полгода, а кто и раньше, начали подниматься нарядовские подопечные. Вместе с фронтовыми сводками в домах обсуждали, кто из лежачих ходить начал, кто ложку держать.

До Победы еще нужно было дожить, но она уже была недалеким сказочным желанием, загаданным в ночь на Святки...

Ольга НУРЕЕВА