Родом он вятский - детство и юность прошли в селе Богородском Кировской области. На Кольский Север Владимир Сорокажердьев приехал вслед за отцом - тот ходил в море на судах тралового флота. Школу окончил в Коле, в 66-м поступил в Литературный институт. Учился в столице в замечательное, очень поэтическое время. Сейчас и поверить трудно, но в ту пору поэты-эстрадники - Евтушенко, Вознесенский, Рождественский - собирали стадионы. Тысячи людей приходили послушать стихи.

Литинститут 60-х - отдельная тема: по сути, едва ли не все главные фигуры русской литературы этого поколения либо учились, либо бывали в Доме Герцена на Тверском или в не менее знаменитом общежитии на Добролюбова. По словам самого Владимира Васильевича, пять лет учебы в Лите - это "десятки знакомств, вереница лиц и имен". Здесь он познакомился со многими поэтами-северянами: мурманчанами Борисом Романовым и Владимиром Сычевым, оленегорцем Геннадием Васильевым. Был знаком и с одним из лучших русских поэтов ХХ века Николаем Рубцовым.

Сам Сорокажердьев смог избежать увлечения эстрадной поэзией, что была так популярна в шестидесятые. Его поэтический голос негромок, но говорит он вещи подчас интимные, сокровенные, о каких надо говорить именно так - тихо-тихо, и только тогда тебя услышат. Тут криком не возьмешь, крик - для митинга, для толпы, а настоящий читатель стихов всегда отделен от толпы.

Поэтически, как мне видится, он очень близок замечательному Владимиру Соколову - одному из самых ярких представителей литературного кружка Вадима Кожинова, так называемой школы тихой лирики. Кстати, Сорокажердьев стал первым поэтом-мурманчанином, у которого вышла книга в Москве: в 1975-м в столице увидел свет дебютный его стихотворный сборник "Нечетные числа".

Если говорить о стихах, то после книги "Любо-дорого", вышедшей из печати в середине 80-х, он надолго замолчал - ни книг не было, ни заметных газетных и журнальных публикаций едва ли не до середины 90-х. Ровно десять лет назад "Мурманский вестник" напечатал большую подборку Сорокажердьева, в которую вошли и некоторые старые его стихи и написанные недавно: "Море Белое", "Печь", "Мальчик с красным флагом". Новые вещи поразили свежестью образов и глубиной, но это было лишь начало подъема. Чуть позднее появились "Мышь" и "В тундре я наплавался на лодке...", "Церковь", "Три товарища", которые составили прочный костяк очередного сборника поэта - "Сорок стихотворений", что увидел свет в начале нового века. Это были уже другие стихи. Нет, интонация, внутренний лад, что так цепляли, ранили сердце в его "Море Белом", остались прежними, но образы стали более зримыми, отчетливыми, а сам разговор, что вел с читателем автор (внешне - простой и о простых вещах), порой пронзал до слез. В общем, сработал давний принцип: "Чем продолжительней молчанье - тем удивительнее речь..."

Вспоминаю, как в ту пору скептически отзывался о стихах Сорокажердьева один из мурманских филологов. Спросил: "А вы его последнюю книгу читали?" Оказалось, нет. "Так почитайте!" Потом этот же человек признался: "Прочитал. Не думал, что в этом возрасте можно писать лучше, чем в юности..."

Мне очень нравится, как удаются Сорокажердьеву портреты людей - целую галерею человеческих лиц находим мы в его книгах. И здесь поэт не изменяет себе: он очень скуп на слова, относится к ним бережно, экономно. Чтобы охарактеризовать героя, ему порой достаточно двух-трех строчек. Но они, эти строчки, предельно точны и содержательны. Несколько четких штрихов, две-три "говорящие" детали и - портрет готов.

"Батон. Бутылка "Солнцедара". На завтрак больше ничего. Лопата и веревок пара - нехитрый инструмент его" - таким рисует поэт могильщика ("На кладбище"). Всего четыре строки - и перед нами живой человек: мы уже видим его, ощущаем его дыхание. Можем размышлять о его возможном прошлом и будущем. Должен заметить, что при таком бережном обращении со словами резко возрастает роль детали. Деталь должна сообщать массу дополнительной информации, которую автор словно оставляет за скобками, убежденный, что читатель его поймет. В этом случае первая строчка - точно выстроенная мизансцена, которую мы и видим, и - отчасти - домысливаем. Кроме батона, бутылки паршивого вина, нехитрого инструмента могильщика мы ведь представляем и самого героя: пожилого, молчаливого, много повидавшего на своем веку человека; представляем кладбище, солнце над ним, нелегкий каждодневный труд "могильных дел" мастера и многое другое, что трудно определить словами.

Впрочем, поэзия - это только одна сторона творчества Сорокажердьева. Любовь к заполярному краю воплощается у него не только в стихотворные строки, но и в страницы исторических, краеведческих исследований. Загляните в библиографию писателя - убедитесь, что публикаций о прошлом Кольской земли у него, пожалуй, побольше, чем стихов. Одних только книг - четыре: "Исследователи Кольского полуострова", "Не вернулись из боя", "Тайну хранило море", "Вятский след на Мурмане". Но это еще не все. Готовы к изданию две рукописи: сборник очерков о писателях Севера "Здесь ясен горизонт" и биографический справочник "Они сражались в Заполярье: Герои Советского Союза. 1939-1945", в который вошли 240 статей.

Владимир Васильевич редко выступает на публике - не слишком жалует большие залы и шумные компании. Не представлял он мурманским читателям и свои последние книги. Вот уж подлинный "тихий лирик" - и в жизни, не только в литературе. Да, Сорокажердьев чуждается суеты богемных тусовок, как и его поэзия, он далек от эстрады, от игры на публику. Рюкзак за плечи да в тундру - вот это он любит, это ему в радость. Хорошо его понимаю: там - одиночество, заповедная тишь, никто не мешает. Пиши - не хочу. И он пишет...

Дмитрий КОРЖОВ