Поэт-мурманчанин, постоянный автор «Мурманского вестника» Олег Бородин ушел из жизни год назад. Совсем немного не дождался он выхода в свет второй своей книги, прозаической - «Из сердца не улетают». Сегодня мы публикуем два небольших рассказа из этого сборника.

Хлебна дороге

Утро было холодное. Темное. Мартовские рассветы в Мурманске поздние. Шли три девчонки от улицы Зеленой на судоверфь, на работу. Непроходящая усталость по-cтарушечьи горбила молоденькие плечи. Очень хотелось спать и кушать. Особенно кушать. Небо было ясное с яркой луной. Бомбежка опять будет. От Мурманска и так-то почти ничего не осталось, а все бомбят-бомбят. Война казалась вечной. С трудом верилось, что когда-то, давным-давно, войны не было. Шли три девчонки на работу. Им предстояло день отстоять у станков да вечер в госпитале - на перевязках раненых. И было девчонкам холодно, голодно.

Перед самой Петушинкой их обогнали сани с двумя краснофлотцами. Пропуская, пришлось сойти в сугроб. Когда снова выбрались на дорогу - замерли. Прямо перед ними на дороге лежала буханка хлеба. Настоящая, ржаная. Целая. Целехонькая. Как-то сразу непроизвольно руки всех троих потянулись к хлебу. Уже радостно заурчали желудки в предвкушении еды.

- Не трогать! Стой! Застрелю!

К девчонкам подбегал один из только что проехавших краснофлотцев.

- Не трогать, девки, милые, не трогать!

Подбежав, он упал. На карачках добрался до буханки. Схватил ее и лихорадочно стал засовывать под бушлат.

- Мне же голову оторвут. На корабле. Как же это. Мешок-то драный дали… Все по счету. И не докажешь… Ну кто поверит, ну кто…

Не переставая причитать да охать, моряк уже легкой трусцой направился к стоящим недалеко саням.

А три девчонки, молча, сквозь проступившие слезы смотрели вслед так жестоко подразнившей их удаче.

Еще злее скрутило обманутые желудки, хотелось сесть на снег и плакать, и никуда не идти…

Сани уехали. Три девчонки снова двинулись в путь. Их ждала работа. Работа для фронта. Для победы. Но даже через много-много лет одна из этих девчонок - моя мама, вспоминая этот случай военной поры, сильно переживала. Голод. Война. И хлеб на дороге.

Штормило

И волна уже в борта не колотится. И распираться в постели не надо. Спи себе да спи. А не спится. Нехорошо на душе. До сих пор штормит. То ли концовка рейса нервы-ванты до гудения довела, то ли сам, с годами, слабже стал… Ведь психанул же, психанул? Да. Повода-то, по сути, не было. Объясни парню нормально, человеческим языком, на фактах - и все… Спора нет. Нет же - завелся, задергался.

- Да ни хрена вы не знаете!

- Слова тралфлотовские корежите!

Нехорошо, ей-Богу. Откуда командировочному калининградцу севера знать, историю их… Он, конечно, тоже хорош. Не в своем монастыре был. С ехидцей этакой подкатил:

- Дракон, че ты на «шкуру» не обижаешься?

А я две подвахты оттабанил. Поспать бы только. Какие объяснения. Начни ему рассказывать историю тралового флота - спать некогда. Старпом не спросит, почему не спал, скажет, ты поздно встал. Работа есть работа. Личное засунь себе в личное место. Ну, я и рубанул:

- После вахты приборочку в раздевалке влажную. Понял, нет? Действуй - злодействуй.

Уняться бы парню, понять ситуацию. Нет. Не понял.

Мне утром РДО из дома - сын в больнице. Трал опять пришел - до подборы - рыба. Какая там своя работа - подвахта. Пару ножей наточил, встал за рыбодел. Настроение - ноль. Рыба из бункера пошла. Стою, шкерю на автомате, свое думаю. В общий разговор не лезу. Вдруг режет мне ухо выкрик: «На казну даванем?» Опять тот же паренек. Мне бы промолчать. Куда там. Задело ретивое. Я же в море зачат, на берегу рожден, морем живу. Тралфлот в генах моих. Даже жена моя - дочь тралфлотовца.

Ну и психанул. Выдал свои три этажа боцманские. Воткнул в рыбодел оба ножа. И ушел к себе в каюту. Чаю с мятой заварил. Сидел, пил. Понимал, что не прав. Но ход уже сделан. Потом заштормило. Бегал, крепил, проверял… Спать завалился. Старпом в каюту заглядывал, но, посмотрев на меня, палец к губам приложил и дверь тихо-тихо прикрыл. Немного-то и поспал - меньше штурманской вахты. Открыл глаза и закрыть не могу. Своя же вина на сердце давит. Ну мог же, мог без психа все растолковать. Мол «шкура» только в тралфлоте мурманском и родилась. Все траловое снабжение на тралмейстере было, а шкуры воловьи на боцмане. Вот и пошло:

- Боцман, дай шкуру!

- Боцман, где шкура?

- Боцман, шкуру!

И так далее. Шкуры-то воловьи под куток подкладывали, чтобы веревки не перетирались. Долго ли это объяснить? Нет. Не смог или не захотел. Плохо. А тралфлотовская «казенка»… Это не только тралфлот, но и мурманская история. Казенкой называли магазин, что был в бараке во дворах за бывшим «Буратино», ныне «Художественный салон» на Пяти Углах. И рыбаки, взявши план, говорили, что теперь-то работаем на «казенку», то есть на казенную водку, что в этом магазине продавалась.

И волна уже в борта не колотится. Смотрю пустыми глазами в подволок. Думаю. Думаю о том, как завтра, а вернее уже сегодня, подойду к пареньку, извинюсь и расскажу все, что должен был рассказать давным-давно. Не любит море недомолвок и ссор. Все в море должно быть открыто - и душа, и мысли.

ОЛЕГ БОРОДИН