Для известного поэта-мурманчанина Владимира СЕМЕНОВА уходящий год юбилейный - ему исполнилось 70. А потому в беседе с нашим корреспондентом он рассказывает не столько о поэзии, сколько о жизни и судьбе.

«Это же Ленин!»

- Вы родом с Новгородчины. А как оказались на Кольском Севере?

- В армию призвали. Причем поздновато - с пятого курса института. Мне уже было 24 года. Но людей в 1963-м не хватало для призыва катастрофически, и стали подбирать всех - всех, кто шевелится. Вот и меня забрали - в самую что ни на есть строевую часть в Ленобласти: ракетные войска тактического назначения, сержантская школа.

И там мы познакомились с художником Борей Шатохиным. Он до призыва работал здесь, в газете «Комсомолец Заполярья». Хороший художник, потом стал членом Союза художников СССР. Ему устроили в солдатском клубе своего рода мастерскую за сценой, где он в основном рисовал разных командиров. Но не только - еще изображал по памяти мурманские пейзажи. Вот эти пейзажи меня просто покорили и спровоцировали приехать сюда. Сиреневые закаты и тому подобное… Я ему говорил, что так не бывает, не может быть таких красок. А он отвечает: «Приезжай - посмотри!»

- Это сильно отличалось от красок вашей родной Новгородчины?

- Отличалось от всего, что я видел прежде! Когда началась война, нас с мамой потащило по стране. Сначала в Сибирь, в эвакуацию, потом на обратном пути оказались в Кропоткине: я заболел скарлатиной, и нас сняли с поезда - там мы год прожили. Там меня пытались отдать в школу. Отец уже вернулся с войны - без ноги. А потерял он ее недалеко отсюда, в Карелии где-то - финский снайпер, «кукушка», отстрелил. Отец научил меня читать очень рано. Как звереныша буквально - я же еще ничего не понимал из прочитанного. В четыре года уже читал! И в школу отдали. Я там, конечно, ничего не делал - ходил только между партами, интересовался, кто чем занимается. Тем не менее в перерывах между уроками собирали народ, чтобы я четвероклассникам книжки читал. Мне неловко говорить, но, когда я в больнице лежал, мой доктор маме заявил: «Вы не сможете его вырастить, воспитать как следует… Это же Ленин!» Может, оттого, что я читал и слишком умным казался. Он хотел меня у родителей забрать. Но те, разумеется, не отдали…

Так вот, Шатохин пригласил сюда, на Север, и я поехал. Сначала в отпуск - вместо того чтобы домой, приехал сюда. А здесь познакомился с композитором Сергеем Малаховым. И не только с ним. С поэтом Сашей Шепелёвым, например. Малахов меня сразу принял, понял, что я - его автор. Ему нужны были тексты для песен.

- А вы стихи уже писали?

- Да. Незадолго до армии прочитал стихи Евтушенко «Со мною вот что происходит…», и это послужило толчком. Они на меня здорово подействовали. Я понял, что это не просто слова, что стихами можно что-то изменить, что-то сделать с человеком, - настолько они потрясли меня. Не потому, что стихи уж такие сильные. Но я никогда прежде таких не читал. Начал сам что-то пробовать. А в армии вдруг возникла непрестанная потребность в этом, и я начал писать стихи, потом они стали основой сборника «Пороги», который вышел из печати здесь, в Мурманске, в 1968 году. Пока был тут в отпуске, Малахов взял с меня клятву, что после демобилизации приеду в Мурманск жить. И вот с 1966 года я здесь и нахожусь…

Счастливый мурманский вагон

- Первое впечатление от города - каким оно было?

- Очень хорошо встретили. Малахов ввел меня в круг интеллигенции города, свел с очень интересными людьми. Он сразу познакомил меня с редактором книжного издательства Александром Борисовичем Тимофеевым, знаменитым АБТ. Для меня это было откровением. Я ведь ни к кому не обращался со своими стихами. Одно стихотворение в сильно измененном виде опубликовала армейская газета «На страже Родины». И все! Больше ничего. А тут сразу Малахов организовал запись на радио, послал мои стихи в журнал «Север». Тогда же мы познакомились и с поэтом Виктором Тимофеевым. Но вообще-то я приехал не к ним - к девушке приехал. Она после окончания Питерского театрального института работала тут в театре Северного флота. Ученица Василия Меркурьева, кстати. Хорошо играла, в фаворе была. В основном-то мы с ней время проводили…

Приехал после армии, поступил работать на судоремонтный завод. В 69-м окончил Ленинградский политехнический институт, стал дипломированным инженером. В 71-м задумался над тем, чтобы найти работу, которая бы позволяла больше времени уделять литературе. И ушел на почтовый вагон Мурманск - Баку, существовал тогда такой, помощником начальника вагона по технической части, так это называлось. Возили бандероли и посылки: две недели в пути, а потом месяц отдыхаешь. И тут я разошелся! Писать можно было и на работе… Я первым из писателей-мурманчан пошел по этому пути. За мной двинулись Сорокажердьев и Миланов. Думаю, многим этот вагон помог. Уверен в этом.

- Литературная среда тогдашняя, в которую вы вошли, когда приехали в Мурманск… Что это было?

- Литературное объединение, организованное АБТ, находилось в здании, где сейчас «Полярная правда», на третьем этаже. Там в ту пору располагалось Мурманское книжное издательство. Виктор Тимофеев, Володя Смирнов, из-за которого мне пришлось взять псевдоним (я ведь по паспорту тоже Смирновым значусь), Борис Романов, Владимир Сычев, Александр Шепелев, Владимир Сорокажердьев… Виталия Маслова не было - он плавал. Марина Мельницкая - директор Дома народного творчества, потом в кукольном театре заведовала литературной частью, позже уехала отсюда. Это был костяк ЛИТО. Эти люди меня во многом сформировали и сами формировались вместе со мной…

- Известный бард Александр Городницкий как-то с восторгом говорил мне о мурманских поэтах того времени, читал наизусть ваши стихи…

- Те стихи, о которых он говорил, я написал еще до Мурманска. Поэтому не скажу, что ЛИТО так уж отшлифовало меня. Но взаимоотношения были замечательные. Почему Мурманск вообще стал для меня родиной? Именно потому, что я почувствовал родство с теми людьми, которые меня здесь встретили. И еще. Я чувствовал, что группа, к которой принадлежу, - ведущая литературная группа в этом городе. А это очень сильно влияет на человека, многое значит. Мы дружили. День рождения кого-то из нас становился общим праздником… АБТ, кстати, очень любил подобные застолья - любил попеть под спичечный коробок - он с помощью такого «инструмента» себе аккомпанировал… Нет, на гитаре он не играл - я играл: и Высоцкого, и свои песни. Застольные такие, которые потом никогда не публиковал. Да, они были для внутреннего употребления, зачастую на грани фола.

Не отпускали со сцены - в Литве!

- Вы все-таки из того времени - из шестидесятых, когда поэты читали стихи и поэтов слушали, часто - с обожанием. Вы славу чувствовали тогда? Доводилось?

- В какие-то моменты - да. Ведь время действительно было другое. Я как-то писал о случае в питерской электричке, который не забуду никогда. Сидели рядом ребята - понравились они мне. И я стал им читать стихи. Неожиданно, спонтанно. Не помню, может быть, они меня спровоцировали, но закончилось все тем, что я стал читать стихи всему вагону. И все слушали. Удивительная вещь. Сейчас это просто невозможно представить. Не потому, что люди так уж плохи, - нет. Просто они не готовы к такому, с помощью поэзии, общению. Сразу, скорее всего, спросят: «Ты чё, пьяный что ли?» А я был тогда трезв. Да и все остальные - тоже.

Вспоминаю вечерний институт - мне скучно на лекции, начинаю записывать какие-то строчки поэтические, а сзади кто-нибудь увидит, девица какая-нибудь, и ей это интересно и важно. Здорово было! К поэтам было отношение почти как к небожителям.

Но и в Мурманске, после того как вышли «Пороги» двадцатитысячным тиражом, я славу, известность чувствовал… Книга ведь продавалась везде - даже в газетных киосках. И я там изредка покупал собственную книгу (авторские давно закончились, а подарить кому-нибудь хотелось). И тут же подскакивает какой-нибудь человек и спрашивает: «Что, интересная?» Отвечаешь: «Да!» - и он тоже покупает! Сейчас такое невозможно.

- А бывало с вами такое: после вечера поэтического подходит девушка и объясняется в любви?

- Бывало! И неоднократно. Девушек у меня тогда имелось в достатке. Я ведь еще и симпатичный был в ту пору, не просто поэт. Да, слава была. Началось это с 1967 года, когда я написал композицию «Цена тишины» для вокального ансамбля «Атлантика». И мы стали с ней лауреатами областного, всероссийского, а затем и всесоюзного конкурсов. А на следующий год еще и в Литву поехали, где проходила декада литературы и искусства РСФСР. В Вильнюсе - особенно запомнилось - был концерт для работников культуры, интеллигенции. Очень подготовленный зал. После выступления вместе с «Атлантикой» я еще и сольно читал стихи со сцены. И меня оттуда не хотели отпускать! Заставляли читать еще и еще… Распорядитель концерта уже не знал, что делать. Пять раз вызывали на бис. Звали и в шестой раз, но я сказал, что больше не помню… Особенно им понравилось не совсем печатабельное по тем временам стихотворение: «Они напали на меня. Я жил бы коротко и кротко, Но вот сказал однажды кто-то, Что государство - это я…» Полудиссидентское такое. Я тогда почувствовал, что занимаюсь тем, чем должен.

- Резали вас в советские годы? Цензура здорово доставала?

- Да, конечно. Правок было немало в книгах, изданных в 60-70-е. В первой не то что правили - из нее просто выбрасывали стихи. А у второй даже название изменили: вместо «Окружение» получилось «Отражение». И ведь уже оформление книги было полностью готово - с первым названием. Так же сняли изображение человека эпохи Возрождения с распахнутыми руками на книге «Контуры» - якобы гениталии там показаны. Хотя это классический рисунок, многократно публиковавшийся… В «Отражении» некоторые стихи, чтобы спасти, правил Борис Романов. Я находился в море тогда, а сделать это нужно было срочно… Много чего было - только вспоминать не хочется.

- Зубодробительные внутренние рецензии на свои книги приходилось читать?

- Кое-что читал. Мало того, я, когда учился на Высших литературных курсах в Москве, сам подрабатывал внутренними рецензиями. Правда, я о рукописях детских книг писал. И мне заданий «на убийство» не давали.

Окуджава играл на моей гитаре

- А вас били - вот так?

- О-ой! У меня готовилась книга в серии «Новинки «Современника». Даже редактор приезжал - специально для работы с автором. А это означало, что книга железно выйдет. Объемная книга. На три с половиной авторских листа. А потом появились вот такие, убийственные, рецензии, которые содержали ряд совершенно несправедливых, обидных для меня суждений о будущей книге. Редакция издательства почему-то решила урезать портфель. И я попал в число неугодных авторов. Это было неожиданно и тяжело. Письмо написал в «Современник», что не заслуживаю к себе такого отношения. Обо мне ведь в ту пору положительно отзывались многие известные поэты - Андрей Вознесенский, Егор Исаев, десяток я могу назвать, и всех ты знаешь. Рекомендации в Союз писателей мне дали Римма Казакова, критик Александр Михайлов и поэт Валентин Устинов. И в конце концов книга вышла, хоть и в урезанном виде.

- А с Окуджавой как судьба свела?

- В 1979-м, когда сюда приехала группа писателей участвовать в Днях советской литературы в Мурманской области. Я был его сопровождающим в этой поездке. И мы быстро и хорошо сумели посидеть-поговорить. А у него с собой гитары не было - я ему дал свою. Он играл на моей гитаре в ту поездку. Окуджава послушал и мои песни, и многие ему понравились. Позже прислал свою новую книгу - «Путешествие дилетантов» с классной надписью, которой я, возможно, и не заслуживаю: «Дорогому Володе Семенову - с верой в его талант, сердечно. Окуджава». Потом я заезжал к нему в Москве, когда учился на Высших литературных курсах (ВЛК), в 1981-м. Он мне давал читать те книги, что привез из-за границы, в частности, роман Василия Гроссмана «Жизнь и судьба», который у нас еще не был опубликован. А я о Булате написал очерк для карельского журнала «Пуналиппу», что издавался на финском языке. В общем, памятная для меня встреча. Дружбой я наши отношения не назову, но - очень хорошее знакомство, конечно.

- Почему в Мурманске разделился Союз писателей? Вы же вроде бы очень дружно жили когда-то - единым кругом…

- Все назревало давно - еще до распада страны. Началось с письма 74-х, которое подписали некоторые писатели-мурманчане. Оно было явно антисемитским - о том, что зреют некие еврейские силы, что они надломят нас и наше государство. Мне было дико это читать. Опять же история с Юрой Волком. Еврей, программист, мурманчанин. Написал очень современный роман, который в издательстве задробили. Жесткая вещь получилась - и сильная. Он обратился в писательскую организацию, чтобы его поддержали, а ему, наоборот, дали отлуп. Мол, все темно и беспросветно, так нельзя писать. А тут еще и письмо это…

И потом путч 1991-го и раскол - в Москве. А я в это время жил в деревне, куда мне прислали телеграмму: «С кем ты?» Я мурманского расклада (кто - куда) не знал, но быть с Бондаревым в одном Союзе не хотел.

- Так не любили Бондарева?

- Как сказать… «Горячий снег» - любил. Но последние его вещи - не воспринял, да и его общественно-политические взгляды мне не были близки. Вот и написал в ответ на ту телеграмму, что не хочу быть с ним в одном Союзе. Приехал и узнал, что вышли из Союза еще Леонид Крейн и Борис Блинов.

- А у вас нет сожаления о том времени, когда все были вместе, был единый Союз? Алексей Варламов - известный прозаик, автор биографий Александра Грина и Михаила Булгакова, мне недавно сказал, что общего союза нам не хватает…

- Конечно, он прав. Но развалить легче, чем собрать. А объединившись, нам было бы проще. В том числе и с властью разговаривать. Кто бы представил проект такого воссоединения!.. Я первый готов подписаться под ним.

Ближе к ночи

- Но не поэзией единой. Я помню серию ваших очерков в «Полярной правде» о детях-самоубийцах…

- В «Полярку» я пришел в 1996 году, будучи уже зрелой личностью. Не только благодаря возрасту. Дело в том, что на ВЛК, в начале 80-х, я осознал скудость своего прежнего гуманитарного образования и взялся за серьезное чтение. В 80-е, до середины 90-х я больше читал, чем писал. Философия, богословие, история, культурология… В результате возник целый слой собственных мыслей, целое мировоззрение, которое изложено в книге «Homo amans - человек любящий». Так что, идя в «Полярку», я уже нацеливался писать материалы с собственным видением проблем. Потому и взялся за тему подросткового суицида: казалось, что я здесь могу что-то сказать не только о конкретной ситуации, но и о времени, об обществе, в котором мы живем. Был готов к такой работе - и психологически, и философски. Шел по самым свежим следам. По живому. Приходилось беседовать с родителями в первую неделю после самоубийства их ребенка. Написал три или четыре такие статьи. А потом мне в редакции сказали, что это похоже на некрофилию. Наверное, действительно много таких материалов и не должно было быть.

- Как родители погибших детей реагировали на просьбу о разговоре? Не выгоняли?

- Не то чтобы выгоняли, но я видел, насколько это тяжело людям. Насколько им это не нужно. У них же болит еще, кровоточит рана, а тут я со своими вопросами… В рану эту лезу. Особенно запомнилась история мальчика, который на Новый год повесился. Я встретился с его матерью буквально через неделю. Она, правда, одна со мной встретиться не согласилась - пришла со своим ухажером. Молодая совсем, симпатичная. И слезы на глазах. И жалко ее тоже, а ребенка-то - жальче.

- О будущем. Что еще не сделано?

- Что касается стихов, то иногда очень хочется что-то написать. Даже новый сборник замыслил, название придумал - «Ближе к ночи». В данном случае это означает «ближе к смерти». Но, несмотря на название, стихи в книгу войдут по большей части жизнелюбивые. Потому, наверное, что я и сам такой - жизнеспособный… До сих пор живо интересуюсь всем, что происходит в мире, осмысливаю. Потому, например, мог три года подряд вести еженедельную колонку под рубрикой «Отличный взгляд» в «Вечерке», а теперь вот взялся за подобную колонку в «Мурманском вестнике». Веду ЛИТО при Союзе российских писателей, литературную страницу в «Полярке», правда, газету сейчас притормозили по финансовым причинам. Написал книги об истории нашей судоверфи, об истории Мурманского морского пароходства. Хочу написать и о рыбной отрасли, и вообще историю Мурмана - для детей. Будет заказ - возьмусь непременно.

Фото:
Беседовал Дмитрий КОРЖОВ.