29 января сего года исполнилось 150 лет со дня рождения А. П. Чехова. Не было по этому поводу пушкинского юбилейного ажиотажа 99-го, но и слава богу: Антон Павлович этого не любил (Пушкин, кстати говоря, тоже не любил такого рода оргий, но сегодня речь не о нем). Хуже то, что масштабная реставрация подмосковного чеховского Мелихова брошена, остановлена на середине: кризис. Юбилейной постановки Чехова на мурманских театральных подмостках мы сегодня тоже не видим. Так и просится фраза: «Отчего же мне грустно, господа?..»

Наверное, потому и вспомнилось, как, изучая подшивки «Полярной правды» военных лет, я наткнулся на следующее сообщение. В конце лета 1944 года в прифронтовую Кандалакшу приехал на гастроли драматический театр Северного флота. Тот самый, да, который нынче бедствует, старейший театр Мурмана. Приехал накануне решительного наступления наших войск. В гастрольном репертуаре только «Три сестры» - пьеса Антона Павловича Чехова. И это вовсе не случайность. Истерзанная войной страна помнила, что сорок лет тому назад Чехова не стало. Страшные военные потери, уже понесенные и еще предстоящие, не заслонили скорбную дату 2 июля 1904 года. И пьесу для постановки во флотском театре выбрали сознательно, считая ее наиболее «оборонной».

«Трех сестер» играли на площадке Дома Красной Армии, окруженного зенитками, и в Доме культуры железнодорожников, тоже в окружении зениток, прикрывавших стратегически важный Кандалакшский железнодорожный узел.

Спектакль имел невероятный успех. Оказывается, Антон Павлович угадал мысли и чувства этих зрителей, которые устали от войны, от разлук и тревог за своих близких, от строительства полевых аэродромов, укреплений и убежищ, устали восстанавливать железнодорожные пути и линии электропередачи после чуть ли не ежедневных авианалетов. Не раз, надо думать, у зрителя наворачивались слезы, когда звучали слова Маши в последнем акте: «Уходят наши. Ну, что ж… Счастливый им путь!.. О, как играет музыка! Они уходят от нас, один ушел совсем, совсем навсегда, мы останемся одни, чтобы начать нашу жизнь снова. Надо жить… Надо жить…»

Для тех, кому через считанные дни предстояло «уходить», для тех, кому со дня на день предстояло сказать: «Счастливый вам путь!», для тех, кто уже проводил навсегда… Это были их слова. И каждый, оглядываясь на свои потери, на свой тяжкий путь на войне, слышал то, что придавало силы: «Надо жить… Надо жить…»

Незаходящее полярное солнце, встречающее выходящих на улицу зрителей, было последним аккордом спектакля, сверкающим символом преодоления тьмы. Смею предположить, что именно тогда, в гремящем сорок четвертом, жители Заполярья, те, кому посчастливилось услышать в первый раз слова «Трех сестер», и те, кому они были уже знакомы, приблизились к Чехову настолько, что могли почувствовать стук его сердца, вошедшего в нашу общую жизнь, сообщая ей высокий смысл и наполняя нас верой и надеждой.

Мне тогда еще не исполнилось и пяти. Приближение к Чехову только предстояло.

Проходило оно тремя большими волнами. Первая - школьная, подкрепленная вскоре комедийными фильмами «Медведь» и «Свадьба», где незабвенный актер Эраст Гарин - жених Апломбов - произносит до сих пор незабытое: «Я не Спиноза какой-нибудь, чтобы выделывать ногами кренделя!». Этой ученической чеховской волны 50-х годов, довольно широкой и глубокой по сравнению с нынешней школьной программой, мне хватило надолго. Казалось, я неплохо знаю Чехова.

Вторая волна настигла меня только в начале 80-х, когда я оказался в Москве, на Высших литературных курсах, где понял, что Чехова почти не знаю. Эта волна была поднята стыдом за собственную необразованность. Тогда в литинститутской библиотеке я прочитал все его художественные вещи и записные книжки, тогда же уразумел, что приблизился к русскому писателю мирового значения. Тогда же начал понимать, почему на Западе в ходу не проза, а пьесы Чехова: в них столько авторских пауз, что режиссеры могут ставить в них все, что заблагорассудится. Проза у Чехова строже, компактнее. Она точна, самостоятельна настолько, что не хочет разночтений, не располагает к ним. Если язык чеховских пьес более близок мировому, международному, то язык прозы неодолимо русский.

Третья волна подвинула меня уже сегодня, сейчас, в последние месяцы. Но совсем не в связи с юбилеем Чехова, а, по-видимому, благодаря приближению к своим собственным крайним датам. И это уже волна чистой любви. Я просто хочу познать любимого писателя до донышка. Читаю «Сахалин», где он переписывал каторжных, после чего, по признанию самого Чехова, все его последующие произведения стали «просахалиненными». Читаю письма Антона Павловича, на которые он не жалел своего творческого художественного огня. Мне хочется взять с собой всего Чехова. Его от этого на земле не убудет, а мне авось пригодится.

«Какое наслаждение уважать людей…» - обмолвился как-то Антон Павлович в своих «Записных книжках». Читая Чехова, я именно наслаждаюсь уважением к нему. Он, сам того не подозревая, создал «чеховский курс» положительного героя, за отсутствие которого был столько порицаем заевшимися современниками. Скромный чеховский интеллигент - врач, учитель, библиотекарь, не одержимый никакими сверкающими величественными химерами, но изо дня в день честно тянущий свой воз, - это и есть истинный герой нашего времени.

Пожалуй, не только нашего.

Владимир СЕМЕНОВ