В конце 1958 года, распрощавшись с московским университетом и работой каменщика в «Ремстройтресте», Венедикт Ерофеев приехал в Славянск Сталинской области Украинской тогда республики. Его сестра Нина Фролова жила на самой окраине города, и, когда уже под вечер Венедикт нашел ее дом, в подворотне на него напали трое неизвестных. Избили и, угрожая ножом, обобрали… В никуда уплыла его холщовая сумка, а с ней и записные книжки, и потертое Евангелие, и первый паспорт, полученный в Кировском ОВД в 1955 году. Об удивительной истории, связанной с Веничкиным паспортом, и пойдет у нас речь.

Сестра устроила его грузчиком в отдел снабжения местного ремонтного завода. Ее муж, партийный работник, начал хлопотать в паспортном столе о новом документе для пострадавшего родственника. Но пока это только временное удостоверение личности.

По вечерам Ерофеев, к радости хозяев активно штудировал классиков марксизма-ленинизма и прочих идеологов соцреализма, которых в местной библиотеке несчитаное множество. Делал выписки и наброски для своей будущей «Маленькой ленинианы». О судьбе записных книжек того времени с цитатами из творчества «главного чекиста», «всероссийского старосты» и других деятелей ледникового периода советской власти его друзья вспоминали позднее, что в середине 70-х они были безжалостно сожжены новоиспеченной женой Венедикта, Галиной Носовой. «Как уж слишком антисоветские», за которые «далеко упрячут и ее саму, и мужа-писателя». О характере этих «антисоветских» замыслов Ерофеева можно судить и по его позднейшим выпискам и афоризмам, щедро рассыпанным по дневникам и записным книжкам разных лет:

«Служу антисоветскому союзу.

Без меня большевики обойдутся.

Стороны той государь, Генеральный секретарь.

Идешь направо - дурь находит, Налево - Брежнев говорит.

Венок у мавзолея Сталина: «Посмертно репрессированному от посмертно реабилитированных».

Снятся людям иногда голубые города, у которых ком­партии нет».

И т. д. и т. п.

В 1960 году, вновь находясь в Славянске у сестры, Венедикт Ерофеев получает наконец новый паспорт, срок годности которого ограничен десятью годами. 1960-е и начало 70-х - самые продуктивные годы в жизни и творчестве Венички. Именно в это время написаны главные его книги. Но жить без прописки да еще с просроченным паспортом становилось все опаснее. Именно с надеждой выхлопотать себе новый документ весной 1974 года бесприютный Ерофеев устроился на сезонную работу лаборантом-паразитологом в экспедицию на трассе Южно-Голодностепского канала. По словам самого Венедикта, это вообще была единственная работа, которая пришлась ему по сердцу.

В конце августа загорелый, но без желанного паспорта Ерофеев вернулся в Москву из Узбекистана. Несколько месяцев мотался по столице в поисках зимнего пристанища. Кто-то из друзей передал ему записку от хорошей знакомой - Нины Козловой о том, что на некоторое время можно поселиться у ее подруги Галины Носовой, позже ставшей женой прозаика. У самой Нины в это время тяжело болела мать.

И вот уже Ерофеев со своим невеликим скарбом (в основном дневники и записные книжки) поселился у Галины. В этом подъезде, на проезде МХАТа, в квартире на этаж выше жил некогда композитор Прокофьев, о чем свидетельствует мемориальная доска у дверей парадного.

По-видимому, не без помощи соседей по коммуналке в первых числах января 1975 года Ерофеев получил повестку - срочно явиться в милицию. Галина, имевшая связи в диссидентской среде, дала ему адреса нескольких надежных людей в Москве и Ленинграде, и Ерофеев, даже не простившись с гостеприимной хозяйкой, исчез в неизвестном направлении.

Поначалу поселился на абрамцевской даче внука художника Грабаря, а в середине января 75-го, ленинградка Галина Д., вернувшись с работы домой, узнала от матери, что к ним пришел незнакомый человек, который пожелал дождаться ее. Этого, спящего на диване в ботинках и прикрывшегося своим пальто человека, Галина обнаружила у себя в комнате. На полу стояла авоська с двумя бутылками спиртного, одна из которых была уже почти кончена. Она потрясла его за плечо. Не открывая глаз, человек спросил: «Это Галина Анатольевна пришла?». Та подтвердила и поинтересовалась, кто он, откуда и кем прислан. Человек ответил, что зовут его Веня, а приехал он из Москвы, где у них есть много общих знакомых. Пообещал, что когда проснется, расскажет поподробнее.

После двукратного энергичного приглашения на ужин Веничка наконец открыл глаза, улыбнулся и сообщил Галине, что адрес ему дала тоже Галина, но только Носова, и что она рекомендовала этот дом как «место, куда всех пускают и можно пожить».

В этой гостеприимной ленинградской квартире Венедикт пробыл около месяца. По утрам перед уходом на работу они с Галиной завтракали, а в течение дня Ерофеев неутомимо и методично обследовал роскошную домашнюю библиотеку. Многие книги он просматривал, не покидая стремянку, но часть книг отбирал и читал их, лежа на диване. Это была библиотека отца Галины - репрессированного перед войной известного кавказоведа, лингвиста, историка и этнографа.

За все время пребывания в Ленинграде Ерофеев почти никому не звонил, и его никто не беспокоил. Лишь два или три раза ходил в гости к Глебу Горбовскому. О чем они беседовали, Горбовский не запомнил. Вспомнил лишь, как, «изрядно посидев», они отправились к Константину Кузминскому, впоследствии автору 8-томной антологии новейшей русской поэзии «У голубой лагуны», изданной в США в 1980-м.

Кузминский позднее вспоминал: «Приезжает Веничка. Сел. Высокий, седой, с невероятной синевы глазами. Сидит так мрачно и рассказывает: «Просыпаюсь я как-то с дикого бодуна, с похмелюги. А вокруг меня сидят какие-то девочки из Тартуского университета. И эти девочки спрашивают меня: а вот концовка «Москва - Петушки» у вас не Кафкой навеяна? А я этого е… Кафку и в глаза не читал!»

Врет! Читал он Кафку. Но как бы и не читал. Ведь вся поэтика и эстетика Ерофеева противостоит кафкианскому видению мира. Это раблезианское видение - абсолютно.

А Кривулин рассказывал, что, уезжая из Питера, Веничка изрек: «В Ленинграде мне понравились две вещи. Волково кладбище и Кузминский. Ну, Кузминский мне очень хотел понравиться. И он мне понравился».

Кстати, совершенно алкоголическое построение фразы. Егорий Телов, архитектор, говорил так: «Я лимон не люблю. Поэтому я его и не ем. Вот если бы я его любил, тогда б мне пришлось его есть. А я его не люблю». Это стопроцентная алкоголическая логика - в отличие от пелевинской наркоманской. Наше поколение было воспитано сплошь на бухалове, дай бог был один процент наркоманов.

Меня же в Веничке больше всего поразила безумная синева глаз. Такую синеву я видел еще раз только у Сережки Курехина. Такая невероятная пронзительность. Синева неба».

Как-то хозяйка дома поинтересовалась, известно ли Носовой о его отъезде в Ленинград. И Веничка дал какой-то задумчиво-неопределенный ответ, что побудило Галину позвонить своей московской подруге. Носова сразу же спросила, не приезжал ли кто-нибудь к ней в гости, и, услышав интересующие подробности, сообщила, что очень скоро сама появится в «колыбели революции», а пока наказала гостя никуда не отпускать.

Приехала она уже через день, как выяснилось, с целью немедленно увезти Ерофеева на какую-то подмосковную дачу. Веничке совсем не хотелось покидать столь гостеприимный город, но, узнав, что теперь его повезут пожить в Абрамцево, на дачу академика Делоне, тихо прекратил сопротивление. Перед отъездом Ерофеев сказал, что очень хотел бы «продолжить изучение библиотеки», на что немедленно получил «добро».

…А свой просроченный паспорт Веничка оставил заложенным в сталинских «Вопросах ленинизма». Который благополучно был обнаружен там в статье «Головокружение от успехов», но лишь много-много лет спустя, после смерти хозяина.

Фото:
Валерий БЕРЛИН