«Я пил из черепа отца…» - эту строчку в литературном мире России знает, наверное, каждый, и не только профессионалы, но значительная часть читателей тоже. Один из лучших поэтов ХХ века Юрий Кузнецов - явление в отечественной литературе знаковое, хоть и, как все большие поэты, неоднозначное, противоречивое. Это, собственно, и по процитированной строчке можно понять. Она ведь внешне - вот в таком виде, вне контекста, кощунственна. В ней - конфликт и скандал. В ней - вызов. Для Кузнецова, как мне представляется, было характерно вызывать огонь на себя. В эти февральские дни ему исполнилось бы 70 лет.

Юрий Кузнецов родился и вырос на юге, в Краснодаре, оттуда приехал в Москву, в Литературный институт. Однако очевидный повод вспомнить поэта есть и у нас, северян. В 1986-м Юрий Поликарпович стал одним из участников первого праздника славянской письменности и культуры, возрожденного писателями-мурманчанами и проведенного в столице Кольского Заполярья. На праздник тогда по приглашению поэта Виктора Тимофеева и прозаика Виталия Маслова - главных зачинщиков нового дела - к нам приехали многие известные писатели: прозаики Владимир Личутин и Семен Шуртаков, критик Владимир Бондаренко (на нижнем снимке в первом ряду (слева направо): Виталий Маслов, Владимир Санги, Семен Шуртаков, Юрий Кузнецов, во втором - Геннадий Юшков, Владимир Шириков, Владимир Личутин, Владимир Крупин, Юрий Медведев, Октябрина Воронова, Борис Орлов), поэт Валентин Устинов. Был среди гостей и Юрий Кузнецов.

Поэт он был хороший, большой, хоть, к слову, и не совсем мой. Порой слишком, вызывающе, неоправданно резкий - и в стихах, и в жизни. Судя по всему, был склонен к крайностям в жестко установленном режиме: есть черное, есть белое, третьего - не дано. Как в случае с тем известным, процитированным мной стихотворением про отца. Это, к слову, очень глубокие, трагические стихи - они не только шокируют, но и дают надежду. В них обостренный поиск утраченного - поиск родных людей, родной земли, России - в исконной, первозданной ее сути:

Я пил из черепа отца

За правду на земле,

За сказку русского лица

И верный путь во мгле.

Вставали солнце и луна

И чокались со мной.

И повторял я имена,

Забытые землей.

Отца поэт не знал - тот погиб на войне. Смерть отца, его образ присутствует во многих стихотворениях поэта, словно это - рана. Рана, которая не заживает.

Каюсь, в юности читал Кузнецова не слишком много - не совпадали его стихи в чем-то едва уловимом с той тональностью, той поэтической интонацией, которая мне близка, - интонацией Владимира Соколова, Анатолия Передреева, Алексея Прасолова, того же Николая Рубцова. Хотя они, по сути, по нравственным, житейским ориентирам - поэты одного круга. И центр у них в семидесятые-восьмидесятые был один - литературовед и философ Вадим Кожинов, вокруг которого и сложилась так называемая школа тихой лирики, костяк коей составили названные мной выше поэты.

Кожинов, кстати, считал, что поэзия Кузнецова, несмотря на внешнюю непохожесть, соприродна стихам Николая Рубцова и компании. Тем, что это «не просто стихи, а произведения, для создания которых недостаточно располагать запасом тех или иных мыслей и чувств о том или ином предмете; необходимо всем своим человеческим существом пережить и даже выстрадать то содержание, которое воплотиться в стихах».

Впрочем, сам Кузнецов со свойственной ему категоричностью и казачьей безоглядностью последовательно отделял себя от этого круга, как в известном посвящении: «Нас только двое. Остальные - дым! Твое здоровье, Кожинов Вадим!» О собственной исключительности не забывал, нет.

По характеру, повторюсь, Кузнецов был очень независим, порой необоснованно, неоправданно резок, горд. Классический случай из передаваемых из уст в уста в общаге Литинститута - о стычке Кузнецова с Рубцовым, случившейся на одной из местных кухонь. Первый там что-то готовил, когда вошел второй и с вызовом начал спрашивать, почему Кузнецов избегает с ним общаться, тем временем как все говорят, что он, Рубцов, большой поэт, почти гений. Рассказывают, Кузнецов, не переставая помешивать что-то в кастрюльке на плите, ответил: «Думаю, двум гениям на одной кухне не место...»

Мы познакомились в конце девяностых, когда ни Рубцова, ни Кожинова уже не было в живых. У Юрия Поликарповича в Литературном институте имени Горького, где я в ту пору учился, имелся свой поэтический семинар. Доводилось мне бывать на его занятиях неоднократно, тем более что семинаристы-то все знакомые - с нашего же курса. Семинар был у него устроен весьма необычно: когда не обсуждали новую рукопись, руководитель читал лекцию на произвольную, но всегда связанную с литературой, стихами, тему. Я как-то попал на занятие, где Кузнецов раскрывал тему поезда в русской поэзии. Краткие, емкие тезисы, и за каждым - цитата, неизменно наизусть, причем без бумажек-шпаргалок. И пошло-поехало: и Кочетков, и Цветаева, и Пастернак, и Твардовский… Настоящий поэтический пир!

Ребята его семинара жаловались, что мастер часто избыточно высокомерен и предельно жесток в оценках - доброго слова не дождешься. А мне вот он запомнился другим. Очень теплым. На одном из занятий, помню, принесли ему какой-то большой сверток. Он его положил в дальний угол да и забыл о нем, рассказывает о чем-то, стихи читает. А тот возьми да и зашевелись - неожиданно для всех нас.

- Смотри-ка, шевелится… - уловил Кузнецов шорохи как раз в том углу, куда положил сверток. Видя наше недоумение, с довольной улыбкой пояснил: - Земляки рыбу прислали. Не забывают!

И столько в нем было в этот момент жизни особой, тихой радости - словно не нам улыбается, а малой родине, детству своему кубанскому...

Фото:
Среди участников первого праздника славянской письменности. Мурманск, 1986 г.
Дмитрий КОРЖОВ