...Мартынов стоял уже у барьера, держал противника под прицелом. Удивленное выражение на лице Лермонтова сменилось недоумением. Все, кто был на поляне, замерли. Казалось, что кто-то сковал им руки, запечатал уста.

- Три! - уже испуганно, не выдержав напряжения, вскрикнул Глебов.

Наблюдавшие словно очнулись: после этой команды ни один из противников не имел права на выстрел, дуэль полагалось начинать сначала. Опытный Дорохов облегченно вздохнул. Приопустил свой пистолет Мартынов. Но тут Трубецкой, не выдержав напряжения, крикнул:

- Стреляйте или я развожу вас!

Мартынов недоуменно оглянулся на него: этой команды уж никак не должно быть. Обернулся к Трубецкому и Лермонтов и, по-прежнему держа пистолет вверх дулом, презрительно и громко крикнул на ветер секунданту:

- Я в этого дурака стрелять не стану!

Мартынов с исказившимся в злобной ярости лицом вскинул пистолет, прицельно выстрелил. От страшного удара Лермонтов согнулся в поясе, выронил пистолет, и, захватив рукой рану и подогнув колени, тяжело рухнул навзничь.

Присутствующие остолбенели. Первым опомнился Глебов, кинулся к упавшему. Наклонясь над ним, он услышал, расслышал последние в лермонтовской жизни слова: «Миша, умираю…» Глебов судорожно, обрывая пуговицы у него на рубашке, осматривал рану.

Тут очнулись, подбежали остальные, обступили их. Лицо Лермонтова смертельно бледнело, кровь заливала весь правый бок, стекала на землю, тело мелко задрожало предсмертной дрожью. Последним опомнился Мартынов.

С исказившимся в страхе лицом подбежал, растолкал обступивших Лермонтова, упал возле него на колени.

- Миша, прости мне! - дико закричал он в смертельно бледное лицо с потускневшими полуприкрытыми глазами. Но Лермонтов его уже не слышал, он уже ничего не слышал на этой земле. Наступила смерть. Это стало очевидно для всех. Всех охватил ужас содеянного.

Мартынов все еще сидел рядом с Глебовым у головы убитого. Столыпин с помертвевшим лицом одеревенелыми губами медленно сказал сверху Мартынову:

- Уходите! Вы сделали свое дело.

Мартынов в ужасе схватился за голову и тем же диким голосом завыл над убитым.

Трубецкой грубо схватил его за плечи, поддернул кверху, а когда тот, поднявшись, безумными глазами глянул на него, он властным взглядом отогнал его прочь. Спотыкаясь, пьяно качаясь, Мартынов побрел на край поляны. На него уже не смотрел никто.

Глебов окровавленными руками приподнял голову убитого, бережно положил ее к себе на колени. Все в молчании, сбившись в круг, с неузнаваемо омертвелыми лицами стояли в молчании, глядели на бездыханное тело, сгорбившегося над ним Глебова. У Бенкендорфа на губах застыла все та же улыбка, с которой он улыбался началу дуэли.

Разум отказывался воспринимать случившееся. Но стали помалу понимать, что выкрик Трубецкого и последующий Лермонтова превратили дуэль в убийство.

- Доктора…- слабо сказал Столыпин.

- Какой доктор, - глухо отозвался Дорохов, единственный, пожалуй, кто первым взял себя в руки, - увозить надо.

- Освидетельствовать на месте... - уже тверже сказал Столыпин. - По правилам… и телегу, извозчика. В бегунцы не уложить… Мартынова не было. Он уехал верхом.

- Доктора, да и коменданту доложить, - пустым голосом сказал Трубецкой. - Чтобы все официально…Секунданты и прочее… Сколько нас?

Глебов поднял голову кверху, к обступавшим его:

- Секундантом объявите меня одного. Вам никому… - вспышка молнии резанула по глазам, и второй, еще более страшный раскат грома, казалось, прозвучал над головами, заглушил последние слова конногвардейца, а когда умолкло, они услышали:

- … нельзя заявляться…

И только теперь до всех стал доходить не только весь ужас содеянного, но и вся тяжесть для них последующих событий. Трагический исход поединка превратил их предполагаемое развлечение в сообщество людей, совершивших уголовно наказуемое преступление перед законом, а грубейшее нарушение дуэльного правила - в преступников дела и чести.

- Господа, надо условиться дать слово: дуэль прошла по правилам, отступлений не было. Вы понимаете? - он мертвыми глазами обвел присутствующих. Еще бы им не понимать! Когда стоявшие согласились, он окликнул Глебова. Конногвардеец вновь поднял голову:

- Доктора, телегу… Уезжайте, господа!

Ливень хлынул сразу сплошной стеной. Но стояли, не в силах тронуться с места, преступность каждого становилась все тяжелее, давила душу. Началось осмысление. Надо было уходить, что-то делать. Васильчиков пошел к лошадям, за ним пошли остальные. Трубецкой накинул на плечи свой плащ. У лошадей вспомнили о Мартынове. Его нигде не было, он уехал, лишь чернела на кусту, моталась под ветром, словно огромная жуткая черная птица, силящаяся взлететь, но не в силах оторваться от земли, его черкеска. Евграф перевел оставшихся двух коней ближе к поляне, коротко привязал и тоже уехал вслед остальным. На поляне под грозовым ливнем над телом Лермонтова остался один Глебов.

А Мартынов ехал дорогой - в непроглядной темноте, в грозовом мраке с молниями, под черным небом, сцепив зубы, пусто смотрел впереди себя. Ливень хлестал, лил ручьем за ворот, в насквозь промокшую одежду; лило с отяжелевшей папахи на лицо, спускалось под рубашку. Но он ничего не слышал, не ощущал: ни лившей ручьем, стекавшей по телу холодной воды, ни громовых раскатов, ни мгновенных молний. Лишь временами больно хлестал глебовскую лошадь, которая разъезжалась ногами на каменистой мокрой дороге, то и дело приседала - то ли под очередным раскатом грома, то ли под тяжестью страшного всадника.

Николай СКРОМНЫЙ