Когда «Новая газета» пригласила на свой юбилей, мне сказали: будет показ фильма Алексея Германа «Трудно быть богом». Приглашенных было много, и главный редактор «Новой газеты» волновался, хватит ли всем места в зале. Он стоял и твердил: «Будет скандал, на всех мест не хватит. Не хватит мест». Сначала был фуршет, много гостей, все ходят, обнимаются, что-то едят, мелькают лица - известные политики, бизнесмены, шоумены, журналисты - народ разный. Но вот всех приглашают в зал. Зашли. Мест на всех хватает, а может, в зал пошли не все - этого фильма явно побаиваются, это чувствуется, смущение разлито в воздухе.

Герман делал фильм 15 лет и все-таки не доделал. Картина идет три с половиной часа, идет с черновым звуком, жена Алексея Германа сама читает текст, но звук все равно плохой - не все можно услышать. Не все выдерживают, уходят из зала.

Я остался, просидел все три с половиной часа. Смотрел на экран и думал, что мне это все не может нравиться, что все это - грязь, смрад, средневековье - уже видел. Был же «Андрей Рублев» Тарковского, где всего этого всласть - и животы поротые, и вынутые глаза. А тут это все еще и по кругу.

Три с половиной часа на экране пытают различных людей. Их режут на части, вспарывают животы, у них вываливаются внутренности - на экране идет средневековая война, и человек сразу перестает быть человеком, и превращается даже не в животное, а в гнусную, вонючую тварь, что рада уже тому, что мучают сегодня и рвут на части не его, а его соседа. Гниющие рты, трупы, мухи над разлагающейся плотью. И все это движется, наползает на тебя со всех сторон. Перед экраном мелькают то куски ткани, то одежда, то части тела, то орудия пыток. Это такой хоровод - все время все куда-то едут.

Только что главный герой разговаривает с девушкой, и вот она уже лежит с выражением абсолютного счастья на лице, а изо рта у нее торчит стрела, а из затылка, пульсируя, выливается кровь.

Тут все время кто-то мочится, сморкается, гнилыми зубами за жизнь держится, висельники висят, и на них сверху нечистоты льют.

Тут натурализм намеренный, тут он на разрыв аорты, тут он изо всех сил, по кругу, это сумасшедшая операционная, конвейер из искромсанных тел.

Все время натыкаемся на символы: копье то и дело упирается богу в лицо, а Ярмольник играет бога, того, кто заброшен на эту планету соглядатаем. Он не вмешивается в происходящее и никого не убивает. И с ним на планете еще несколько таких же богов - ученых с Земли.

Мы их видим - все они пьяные, жутко пьяные, все они боги, собираются на какие-то свои божьи сборища, игрища. Все бессмысленно, все это лишено всяких признаков разума. И главное - они не должны убивать, но главному герою этого очень хочется, он потом и начинает убивать - со стоном, со сладострастием, чтоб только прекратить весь этот ужас - его хочется прекратить.

Кто-то рядом уже опустил глаза, кто-то не смотрит на экран. Я смотрю. Мне не противно, не страшно, я видел человеческую грязь. Но тут она воспроизведена через край, с избытком, изливается. Она, как вино молодое, шипучая. Тут нет ни одного человеческого лица. Нет добродетели. Наверное, средневековье было именно таким.

Бог Ярмольник то и дело роняет чистые батистовые платки в грязь. Все время кто-то накалывает сырые яйца - опять символы, на этот раз мира и его хрупкости. Прекрасное, совершенное яйцо в руках человека превращается в мерзкую, липкую слизь. Тут все превращается в слизь - человек, его чувства, любые предметы быта.

Зритель должен устать от всего этого - он действительно устает. Но нужно не просто, чтоб он устал, его надо измордовать.

И вот он уже совсем измордован - кто из них выдержит, зритель или режиссер? Выдерживает то зритель, то режиссер. Я выдержал. Не скажу, что это кино надо смотреть каждый день. Это совершеннейшая жуть. Вокруг только чумазые чудища, и хорошо, что я не все слышу, не все понимаю, потому что речь тут лишняя, и фильм ничего не проиграл бы, если б она и была так записана - черти как, бормотанье какое-то, иноземный шепот.

Это картина, сложенная из повторяющегося фона. Это такая пирамида из черепов Тамерлана. Это убийство ради убийства. Это радость от того, что у другого, а не у тебя, вывернули внутренности, что его сердце бьется, и на него можно наступить ногой в грязном сапоге. А ты в этот момент некая мелкая тварь, впадающая в состояние восторга от того, что и тебе тоже разрешили на все это наступить.

Свет в зале. В фойе уже подают горячее, и люди снова едят. Удивительно. Едят с удовольствием. И разговоры.

А я думаю, что просидел все эти три с половиной часа и вообще не заметил времени. Оно меня не тяготило. А теперь еще должен понять: почему я просидел весь фильм и просмотрел его так, словно он длился пятнадцать минут?

Вот это до меня все еще не дошло. Дойдет, наверное, когда-нибудь.

Александр ПОКРОВСКИЙ, писатель