Начну с того, что мне очень понравились оформление и название нового альманаха северной поэзии, в конце минувшего года увидевшего свет в Петрозаводске. Что и говорить, сделана книга стильно, со вкусом: обложка притягательная - вроде бы простая, но не без изыска сработанная. Берешь такую в руки и сразу же без лишних слов понимаешь, что «Снегири» - это здорово.

В том числе и потому, что птица красивая, наша, зимняя (как обмолвился словно ненароком один из «снегирей» - петрозаводчанин Андрей Тюков: «мы - не летние, мы - от зимы»). И потому, что красное на белом, это - как кровь на снегу, символично и тревожно. И снег ведь опять же! Он в самом имени «снегири» звучит так же естественно и прекрасно, как едва ли не у каждого автора альманаха. Действительно, снега в сборнике много. И он - разный. Многоликий. У вепса Николая Абрамова он «нежен и сладок», у все того же Тюкова - «падает каплями», а у мурманчанина Владимира Сорокажердьева снежок почти предательский - не поймешь, от него ли «тот прохожий спотыкается, или малость перебрал спотыкача», у Олега Мошникова он почти как человек, «что-то шепчет»... И когда петрозаводчанка Елена Сойни, не в силах скрыть чувств, восклицает: «Какое счастье - запоздалый снег!», веришь автору, так же, как и поэту из Санкт-Петербурга Татьяне Вольтской, с ее радостным: «Снег мой, брат мой!».

А еще «Снегири» - это ведь и отсыл в глубь веков, в прошлое русской поэзии, к ее шедевру безусловному, «Снегирю» державинскому: «Что ж ты заводишь песню военну, флейте подобно, милый снегирь?» Да, великий Державин. И - великий Суворов. А за ними, совсем уж близко к нам, рядом, другой дуэт, внешне достаточно неожиданный, странный: Иосиф Бродский и маршал Жуков. На удивленье многим Бродский в стихах на смерть великого маршала проявляет себя как поэт безусловно русский и, более того, имперский.

Вот эта имперская нота, нота державника и патриота, для сборника, о котором мы ведем речь, одна из главных - из тех очевидных скреп, что организуют «Снегирей», делают издание единым художественным и идейным пространством.

Как отмечала, представляя будущую книгу, составитель сборника поэт и прозаик петрозаводчанка Яна Жемойтелите, «лейтмотив нашего альманаха - это стихи о родине» (и малой - Сердоболь Владимира Судакова, Печора Олега Григораша, Петрозаводск Дмитрия Вересова и так далее, и так далее, и, конечно, большой). Да, так и есть. Стихи-думы о России - наверное, стержень, костяк, на котором и стоят «Снегири». Как признается, говоря о родной стране, питерец Сергей Николаев: «Я как чахоткой тобой занемог, - хворь эта смерти внезапной сильней...»

Едва ли не каждый поэт здесь ищет ответ на вопрос, сформулированный (буквально) в одном из страшных, пронзительнейших стихотворений мурманца Николая Колычева: «О, Родина, что с нами будет дальше?». Это сближает всех «снегирей», делает частью общего круга, дружины - вне возраста, поэтических и иных манер и пристрастий. Тут все - в одном строю, «за други своя». И когда Владимир Судаков опустошенно, с горечью в голосе признается: «Славяне, забыли мы имя свое...», не давая места унынию, словно отвечает ему поэт-петрозаводчанин другого поколения и традиции - Роман Иванов: «Кто там еще: печенеги, хазары? Ну-ка, славяне, тряхнем стариной!».

Вот эта вера незыблемая - в то, что, несмотря ни на что, несмотря даже на то, что, опять-таки по Колычеву, «все проклято», но - выживем, выстоим, ощутима в большинстве стихов, составивших новый альманах. Она в равной степени звучит и в стихах архангелогородца Олега Григораша, и у петрозаводчан - Павла Шувалова, для которого неизменно «Русь жива, хоть долбай кирпичом...», и Вячеслава Агапитова, который верит в победу, нисколько не приукрашивая порой неприглядную окружающую действительность:

В ямах дорога, в колдобинах -

Путник судьбину клянет.

Так начинается Родина.

Тут враг погибель найдет.

Война, мужество преодоления - этого в «Снегирях» в достатке. Но не только. Там и любви немало - как без нее?! Причем не только в стихах поэтов-женщин. У мужчин-«снегирей» разговор на эту тему выстраивается через зримую, конкретную деталь - порой вещь какую-нибудь обычную, вроде варежек или разведенных мостов, как у Сорокажердьева и североморца Михаила Зверева. У женщин все не так предметно, но не менее остро, ранит. Систему взаимоотношений здесь очень четко и недвусмысленно определила Яна Жемойтелите: «Ничего не надо, но только любить друг друга». И важно в этом контексте даже не то, что: «Ты прекрасен, возлюбленный мой!», но то, что «ты есть». Ну, это ладно. А вот как вам:

Я бы со всех сторон тебя облепила,

словно Харибда - слева, а справа - Сцилла...

Это поэт из Царского Села Нина Савушкина. Экое однако чувство собственника у девушки (или - у ее лирической героини?)! Неостановимое, всепоглощающее. Такая радикальная гипербола и удивляет, и покоряет. И уже не кажется таким уж преувеличением. Впрочем, и самоирония в этих строчках тоже явственно ощутима. Но - легкая. Все ведь всерьез. Это ж любовь!

Мурманцев среди «снегирей» пятеро. Помимо уже упомянутых Колычева, Сорокажердьева и Зверева в сборник вошли стихи оленегорца Александра Рыжова и мои. Некоторые наши стихи, которые стали частью нового альманаха, «Мурманский вестник» представляет сегодня своим читателям.

Вообще, сборник, на мой взгляд, получился основательный, очень достойный. Интересно, что он вроде бы ограничен географически - Русским Севером, но, задумаемся, ограничен ли? Север - это ли рамки для нашей поэзии? Если и рамки, то чрезвычайно условные, не четкие. Ведь, в сущности, и по климату, и по миропониманию, по внутреннему ладу, интонации, вся Россия - север, в той или иной мере. Что, Урал не север, или, к примеру, Сибирь? Впрочем, у нас порой и не понять, где юг, где север, частенько, почти как в стихотворении Татьяны Вольтской «ангел севера с ангелом юга, все забыв, говорят до утра».

С другой стороны, если уж мы о северной поэзии, то она, конечно, существует - и не только географически, по месту жительства авторов, но и как явление, наделенное собственными особенностями и обыкновениями. Любопытно, что даже внутри северного пласта отечественного стихотворчества очевидны отличия. Питерцы, мурманцы, карелы, архангелогородцы - все разные!

Отчетливый выпускник ленинградской школы - с холодностью некоторой и тягой к детализации, любовью к переносам - петербуржец Сергей Николаев; резкий, порой переходящий на крик, часто избыточно прямолинейный, но всегда страстный, на разрыв, от ножа мурманчанин Николай Колычев; очень свободный, вне рамок и правил классического стихосложения, живущий русским мифом, где по сию пору бродит «изрешеченный пулями шатун» Чапай, архангелогородец Олег Григораш; наконец, акварельно-мягкий, спокойный и глубокий, в «теплом коконе старого пледа», в мире, где «есть небо со звездою нежной, наполненною до краев//печалью, вечностью, надеждой» петрозаводчанин Дмитрий Вересов.

И еще два слова о прошлом. И - будущем. Когда-то державинский «Снегирь» стал своего рода прорывом, революцией. Автор нахально, невзирая на бытовавшие тогда правила и строй стихотворный, отказался от привычной в восемнадцатом веке одической интонации и, по сути, заговорил с читателем на другом языке - простом, вне патетики и громких слов, исполненном иронии, с множеством емких и точных деталей - то есть всего того, что в современной поэзии стало нормой.

Наши северные «Снегири» тоже видятся мне в определенном смысле прорывом. Державинским, суворовским! Имею в виду в данном случае не какие-то открытия серьезные в области стихосложения, нет. Но - момент единения разрозненных, разъятых постсоветским пространством на части литературных сил. Пусть пока под обложкой одного альманаха. Поэтам необходимо не только знать друг о друге, но слышать друг друга - и не одноразово, а в системе, постоянно. Пускай пока лишь в рамках Русского Севера, пока не самой большой дружиной. Но - нужно!

Нужно, жизненно необходимо собираться под общим стягом, в одном походном строю (в случае со «Снегирями», надеюсь, это станет традицией - его создатели Яна Жемойтелите и Сергей Львович уже планируют второй его выпуск). Иначе - победы не жди.

Николай КОЛЫЧЕВ

Медленно

...Пахло в ее избе хлебом и ладаном,

Медная длань проползла по лицу бледному.

С белых волос перышко вниз падало.

Медленно. Медленно...

Ликам икон пела псалмы женщина,

Время текло голосу в лад - плавное.

Тестом, с края стола свешивающимся,

Воска слезой, выплавленной пламенем.

Медленно-медленно пола коснулась коленями,

Длилось и длилось мгновенье поклона последнего...

Малая малость уже оставалась ей времени

И потому для нее и текло оно - медленно.

Внук заглянул в окно с улицы - надо же! -

Запечатлелось краткое, заоконное:

Как перед смертью встала с лежанки бабушка

И повалилась со стоном перед иконами.

Михаил ЗВЕРЕВ

* * *

…Пусть так и будет…

Если совпадем

В пространстве, времени, желаниях, свободе,

Если одеты будем по погоде,

И в ясном небе вдруг не грянет гром,

Заторов не случится на пути,

Начальство не задержит на работе,

Вдруг гости не нагрянут, дяди, тети,

Возможно, я смогу к тебе зайти…

Звоню! Или… условность не терпя,

Шагну в уют из грязного подъезда.

Вот, если б за спиной разверзлась бездна…

Я смог бы задержаться у тебя.

И попросил бы время: «Не беги,

Мы все решим достойно и красиво».

Ну а тебя я вот о чем просил бы…

Но… в телефоне длинные гудки.

Возможно, позже? Только позови.

Хотя теперь, наверное, едва ли…

Мы просто в этой жизни не совпали

В пространстве, времени, свободе …и любви.

* * *

Ты напишешь обо мне воспоминания

(Если станет вдруг кому-то интересно)

Об обидах, наших тайнах и желаниях,

Ни строки не выбросив из песни.

Ты напишешь, что я честен был и совестлив.

Что я грешен был, как худший грешник ада.

О любви моей пикантные подробности...

Если станет это вдруг кому-то надо.

Все напишешь про меня и мое творчество,

Про метания меж Бродским и Есениным,

Про обилие друзей и одиночество

И про бесшабашность от стеснения...

Обратятся так к тебе мои биографы:

«Жил поэт. Масштаба сверхрайонного!

Подарите нам стихов его автографы

Для собранья сочинений многотомного».

Ты раздаришь все, а у тебя останется

Голос памяти - пластинка патефонная,

Убегания мои, другие странности...

Например, любовь к тебе. Бездонная.

Ты продумай пока форму и название,

Впереди лет сто, но память - простынь рваная,

Подготовь воспоминания заранее,

Есть что вспомнить нам!

И это в жизни главное.

Дмитрий КОРЖОВ

* * *

Я люблю этот город соленый,

Сотворенный из моря и скал,

На камнях к небесам вознесенный,

Не на час, не на день - на века!

Даже если вдруг скажут: «Поверь ты,

Там лишь сопки, снега да беда,

Закричишь - и никто не ответит -

Съела все ледяная вода!..»

Даже если ветрюга тоскливый

Без мандатов и понятых,

Не боясь участковых сопливых,

Вынет душу ударом под дых,

Даже если метель за ворот

Схватит цепко, притянет ко льду,

Мой туманный, заснеженный город,

Все равно я к тебе приду.

Жизнь моя с этим городом слита,

Срок настанет - свободна, легка -

На Папанина или на Шмидта,

Словно птица, уйдет в облака.

В переулке убогом и скользком,

Вечно пахнущем рыбной мукой,

Где-нибудь на проспекте Кольском,

Город мой, я расстанусь с тобой.

На Аскольдовцев или на Крупской,

На Пяти неоглядных Углах, -

Там, где девочки семечки лузгают,

Там, где ночь, словно день, светла.

* * *

Мы вышли из СССР,

Из аббревиатуры косоротой,

Из облака больших и малых вер,

Бездомная и нищая босота.

Империя! Мы рождены тобой,

По-прежнему верны твоим законам,

Твоей крови, соленой и густой.

Твоим вождям. Твоим иконам.

Что ж, сверстник мой, живи - не трусь!

Мы - дети прошлой, славной эры,

Мы в школе заучили наизусть

Тяжелый шаг ее легионеров.

Нам танки расширяли кругозор,

Нам красный флаг казался в мир оконцем,

Пока какой-нибудь Кобзон

Нам пел об утомленном солнце.

Но я люблю ту странную страну,

Дыхание ее во мне не рвется.

...Как женщину далекую одну,

Которая ушла и не вернется.

Черная трубка

Не скоро, но все же состарюсь:

Деньжонок поднакоплю,

Поэзию с прозой оставлю

И домик у моря куплю.

Там буду светло и безбедно

Свой нищенский век доживать,

О прошлом толкуя победно,

Устало и сладко зевать.

Большим стану, толстым, как груша,

Начну стариковски хандрить,

По праздникам водочку кушать

И черную трубку курить...

А все, чего сердце желало,

Что душу и грело, и жгло,

Сгорит, словно и не бывало -

Без имени, властно и зло.

И все, что там было - в начале,

Исчезнет, как тот пароход,

Что только что был на причале,

А вон - уже в небе плывет...

Александр РЫЖОВ

* * *

Не было забот? Так вот они - нате!

Хоть носись с веревкой в поисках мыла.

Графоманом, пойманным на плагиате,

Бьется мысль о том, что все уже было.

Все уже испробовано - на зуб, на ощупь.

Все уже подогнано - и ладно, и туго.

Жизнь везет тебя, как хмельной извозчик,

По второму, третьему… пятому кругу.

Каждому не век столбенеть в зените,

Каждому не век копошиться в норах.

Ты-то промолчишь, но найдется нытик -

Всхлипнет, заскулит: мол, опять повторы...

Было все не раз - с кем иным, с тобой ли…

К финишной черте - от черты начальной,

Чтоб однажды охнуть от острой боли

И понять, что смерть, как и жизнь, банальна.

Владимир СОРОКАЖЕРДЬЕВ

Варежки

Ах, какие в этом мире жили варежки!

Варя-варежки бегут из-за угла.

Нет, наверно, не найдется больше бабушки,

чтоб такие же связать еще смогла.

А зима, зима тепла до неприличия -

облысел совсем у речки бережок.

Две задиры, две лохматых рукавички

запускают в мою сторону снежок.

Но неверною орбитой запускается -

до чужого, до случайного плеча.

От снежка ли тот прохожий спотыкается

или малость перебрал «спотыкача»?..

Варя-варежки! Сосулька не обломится,

и под нами не обвалится крыльцо.

И лицо мое все клонится и клонится

или варежки ложатся на лицо?..

Ревизоры

Не петь о доблести солдатской.

Для них в метели огневой

не Кошевой с Космодемьянской,

а Власов - истинный герой.

И Ленинград отдать бы стоило,

не отвоевывать Ростов…

Плывет не той рекой истории

ладья Курильских островов…

Они, сомненьями беременны,

богатство могут понимать.

Собрать бы их в машину времени,

к Виссарионычу послать.

Они, ценители виктории,

пусть с «мосинской» наперевес

послушают урок истории,

сороковых годов ликбез!..

Держа рубеж московский, выстоять

на задымленной полосе.

А позади уже не Минское,

уже Рублевское шоссе…

У моря

Завидуйте, я вижу корабли!

Пусть это пограничникам не нравится -

баклуши бью. И бьет о край земли

ладонью ледяною море Баренца.

Какие вспоминаю имена,

когда волна с размаху бьет по темени?!

Гуляй, волна, и вынеси, волна,

бутылку с письмецом иного времени.

Не те, не те вдали горят огни.

Машины, а не крылья парусиновы.

Эй, океан, Русанова верни,

верни во льдах пропавший барк Брусилова.

Не те над морем стелются дымы,

гудки звучат, не то опять увидел я.

Девятый вал, очнись и подними

утерянную землю Атлантидову.

Какие в море были имена!

О том расскажет только топонимика.

А вот и письмецо несет волна -

«Мартини» штоф от острова Мартиника.

А следом - паруса! Нет, не мираж!..

Эй, капитан «Летучего голландца»,

прими меня в свой вечный экипаж -

искателя, поэта, голодранца!..

Фото:
Дмитрий КОРЖОВ