Начну с того, что мне очень понравились оформление и название нового альманаха северной поэзии, в конце минувшего года увидевшего свет в Петрозаводске. Что и говорить, сделана книга стильно, со вкусом: обложка притягательная - вроде бы простая, но не без изыска сработанная. Берешь такую в руки и сразу же без лишних слов понимаешь, что «Снегири» - это здорово.
В том числе и потому, что птица красивая, наша, зимняя (как обмолвился словно ненароком один из «снегирей» - петрозаводчанин Андрей Тюков: «мы - не летние, мы - от зимы»). И потому, что красное на белом, это - как кровь на снегу, символично и тревожно. И снег ведь опять же! Он в самом имени «снегири» звучит так же естественно и прекрасно, как едва ли не у каждого автора альманаха. Действительно, снега в сборнике много. И он - разный. Многоликий. У вепса Николая Абрамова он «нежен и сладок», у все того же Тюкова - «падает каплями», а у мурманчанина Владимира Сорокажердьева снежок почти предательский - не поймешь, от него ли «тот прохожий спотыкается, или малость перебрал спотыкача», у Олега Мошникова он почти как человек, «что-то шепчет»... И когда петрозаводчанка Елена Сойни, не в силах скрыть чувств, восклицает: «Какое счастье - запоздалый снег!», веришь автору, так же, как и поэту из Санкт-Петербурга Татьяне Вольтской, с ее радостным: «Снег мой, брат мой!».
А еще «Снегири» - это ведь и отсыл в глубь веков, в прошлое русской поэзии, к ее шедевру безусловному, «Снегирю» державинскому: «Что ж ты заводишь песню военну, флейте подобно, милый снегирь?» Да, великий Державин. И - великий Суворов. А за ними, совсем уж близко к нам, рядом, другой дуэт, внешне достаточно неожиданный, странный: Иосиф Бродский и маршал Жуков. На удивленье многим Бродский в стихах на смерть великого маршала проявляет себя как поэт безусловно русский и, более того, имперский.
Вот эта имперская нота, нота державника и патриота, для сборника, о котором мы ведем речь, одна из главных - из тех очевидных скреп, что организуют «Снегирей», делают издание единым художественным и идейным пространством.
Как отмечала, представляя будущую книгу, составитель сборника поэт и прозаик петрозаводчанка Яна Жемойтелите, «лейтмотив нашего альманаха - это стихи о родине» (и малой - Сердоболь Владимира Судакова, Печора Олега Григораша, Петрозаводск Дмитрия Вересова и так далее, и так далее, и, конечно, большой). Да, так и есть. Стихи-думы о России - наверное, стержень, костяк, на котором и стоят «Снегири». Как признается, говоря о родной стране, питерец Сергей Николаев: «Я как чахоткой тобой занемог, - хворь эта смерти внезапной сильней...»
Едва ли не каждый поэт здесь ищет ответ на вопрос, сформулированный (буквально) в одном из страшных, пронзительнейших стихотворений мурманца Николая Колычева: «О, Родина, что с нами будет дальше?». Это сближает всех «снегирей», делает частью общего круга, дружины - вне возраста, поэтических и иных манер и пристрастий. Тут все - в одном строю, «за други своя». И когда Владимир Судаков опустошенно, с горечью в голосе признается: «Славяне, забыли мы имя свое...», не давая места унынию, словно отвечает ему поэт-петрозаводчанин другого поколения и традиции - Роман Иванов: «Кто там еще: печенеги, хазары? Ну-ка, славяне, тряхнем стариной!».
Вот эта вера незыблемая - в то, что, несмотря ни на что, несмотря даже на то, что, опять-таки по Колычеву, «все проклято», но - выживем, выстоим, ощутима в большинстве стихов, составивших новый альманах. Она в равной степени звучит и в стихах архангелогородца Олега Григораша, и у петрозаводчан - Павла Шувалова, для которого неизменно «Русь жива, хоть долбай кирпичом...», и Вячеслава Агапитова, который верит в победу, нисколько не приукрашивая порой неприглядную окружающую действительность:
В ямах дорога, в колдобинах -
Путник судьбину клянет.
Так начинается Родина.
Тут враг погибель найдет.
Война, мужество преодоления - этого в «Снегирях» в достатке. Но не только. Там и любви немало - как без нее?! Причем не только в стихах поэтов-женщин. У мужчин-«снегирей» разговор на эту тему выстраивается через зримую, конкретную деталь - порой вещь какую-нибудь обычную, вроде варежек или разведенных мостов, как у Сорокажердьева и североморца Михаила Зверева. У женщин все не так предметно, но не менее остро, ранит. Систему взаимоотношений здесь очень четко и недвусмысленно определила Яна Жемойтелите: «Ничего не надо, но только любить друг друга». И важно в этом контексте даже не то, что: «Ты прекрасен, возлюбленный мой!», но то, что «ты есть». Ну, это ладно. А вот как вам:
Я бы со всех сторон тебя облепила,
словно Харибда - слева, а справа - Сцилла...
Это поэт из Царского Села Нина Савушкина. Экое однако чувство собственника у девушки (или - у ее лирической героини?)! Неостановимое, всепоглощающее. Такая радикальная гипербола и удивляет, и покоряет. И уже не кажется таким уж преувеличением. Впрочем, и самоирония в этих строчках тоже явственно ощутима. Но - легкая. Все ведь всерьез. Это ж любовь!
Мурманцев среди «снегирей» пятеро. Помимо уже упомянутых Колычева, Сорокажердьева и Зверева в сборник вошли стихи оленегорца Александра Рыжова и мои. Некоторые наши стихи, которые стали частью нового альманаха, «Мурманский вестник» представляет сегодня своим читателям.
Вообще, сборник, на мой взгляд, получился основательный, очень достойный. Интересно, что он вроде бы ограничен географически - Русским Севером, но, задумаемся, ограничен ли? Север - это ли рамки для нашей поэзии? Если и рамки, то чрезвычайно условные, не четкие. Ведь, в сущности, и по климату, и по миропониманию, по внутреннему ладу, интонации, вся Россия - север, в той или иной мере. Что, Урал не север, или, к примеру, Сибирь? Впрочем, у нас порой и не понять, где юг, где север, частенько, почти как в стихотворении Татьяны Вольтской «ангел севера с ангелом юга, все забыв, говорят до утра».
С другой стороны, если уж мы о северной поэзии, то она, конечно, существует - и не только географически, по месту жительства авторов, но и как явление, наделенное собственными особенностями и обыкновениями. Любопытно, что даже внутри северного пласта отечественного стихотворчества очевидны отличия. Питерцы, мурманцы, карелы, архангелогородцы - все разные!
Отчетливый выпускник ленинградской школы - с холодностью некоторой и тягой к детализации, любовью к переносам - петербуржец Сергей Николаев; резкий, порой переходящий на крик, часто избыточно прямолинейный, но всегда страстный, на разрыв, от ножа мурманчанин Николай Колычев; очень свободный, вне рамок и правил классического стихосложения, живущий русским мифом, где по сию пору бродит «изрешеченный пулями шатун» Чапай, архангелогородец Олег Григораш; наконец, акварельно-мягкий, спокойный и глубокий, в «теплом коконе старого пледа», в мире, где «есть небо со звездою нежной, наполненною до краев//печалью, вечностью, надеждой» петрозаводчанин Дмитрий Вересов.
И еще два слова о прошлом. И - будущем. Когда-то державинский «Снегирь» стал своего рода прорывом, революцией. Автор нахально, невзирая на бытовавшие тогда правила и строй стихотворный, отказался от привычной в восемнадцатом веке одической интонации и, по сути, заговорил с читателем на другом языке - простом, вне патетики и громких слов, исполненном иронии, с множеством емких и точных деталей - то есть всего того, что в современной поэзии стало нормой.
Наши северные «Снегири» тоже видятся мне в определенном смысле прорывом. Державинским, суворовским! Имею в виду в данном случае не какие-то открытия серьезные в области стихосложения, нет. Но - момент единения разрозненных, разъятых постсоветским пространством на части литературных сил. Пусть пока под обложкой одного альманаха. Поэтам необходимо не только знать друг о друге, но слышать друг друга - и не одноразово, а в системе, постоянно. Пускай пока лишь в рамках Русского Севера, пока не самой большой дружиной. Но - нужно!
Нужно, жизненно необходимо собираться под общим стягом, в одном походном строю (в случае со «Снегирями», надеюсь, это станет традицией - его создатели Яна Жемойтелите и Сергей Львович уже планируют второй его выпуск). Иначе - победы не жди.
Николай КОЛЫЧЕВ
Медленно
...Пахло в ее избе хлебом и ладаном,
Медная длань проползла по лицу бледному.
С белых волос перышко вниз падало.
Медленно. Медленно...
Ликам икон пела псалмы женщина,
Время текло голосу в лад - плавное.
Тестом, с края стола свешивающимся,
Воска слезой, выплавленной пламенем.
Медленно-медленно пола коснулась коленями,
Длилось и длилось мгновенье поклона последнего...
Малая малость уже оставалась ей времени
И потому для нее и текло оно - медленно.
Внук заглянул в окно с улицы - надо же! -
Запечатлелось краткое, заоконное:
Как перед смертью встала с лежанки бабушка
И повалилась со стоном перед иконами.
Михаил ЗВЕРЕВ
* * *
…Пусть так и будет…
Если совпадем
В пространстве, времени, желаниях, свободе,
Если одеты будем по погоде,
И в ясном небе вдруг не грянет гром,
Заторов не случится на пути,
Начальство не задержит на работе,
Вдруг гости не нагрянут, дяди, тети,
Возможно, я смогу к тебе зайти…
Звоню! Или… условность не терпя,
Шагну в уют из грязного подъезда.
Вот, если б за спиной разверзлась бездна…
Я смог бы задержаться у тебя.
И попросил бы время: «Не беги,
Мы все решим достойно и красиво».
Ну а тебя я вот о чем просил бы…
Но… в телефоне длинные гудки.
Возможно, позже? Только позови.
Хотя теперь, наверное, едва ли…
Мы просто в этой жизни не совпали
В пространстве, времени, свободе …и любви.
* * *
Ты напишешь обо мне воспоминания
(Если станет вдруг кому-то интересно)
Об обидах, наших тайнах и желаниях,
Ни строки не выбросив из песни.
Ты напишешь, что я честен был и совестлив.
Что я грешен был, как худший грешник ада.
О любви моей пикантные подробности...
Если станет это вдруг кому-то надо.
Все напишешь про меня и мое творчество,
Про метания меж Бродским и Есениным,
Про обилие друзей и одиночество
И про бесшабашность от стеснения...
Обратятся так к тебе мои биографы:
«Жил поэт. Масштаба сверхрайонного!
Подарите нам стихов его автографы
Для собранья сочинений многотомного».
Ты раздаришь все, а у тебя останется
Голос памяти - пластинка патефонная,
Убегания мои, другие странности...
Например, любовь к тебе. Бездонная.
Ты продумай пока форму и название,
Впереди лет сто, но память - простынь рваная,
Подготовь воспоминания заранее,
Есть что вспомнить нам!
И это в жизни главное.
Дмитрий КОРЖОВ
* * *
Я люблю этот город соленый,
Сотворенный из моря и скал,
На камнях к небесам вознесенный,
Не на час, не на день - на века!
Даже если вдруг скажут: «Поверь ты,
Там лишь сопки, снега да беда,
Закричишь - и никто не ответит -
Съела все ледяная вода!..»
Даже если ветрюга тоскливый
Без мандатов и понятых,
Не боясь участковых сопливых,
Вынет душу ударом под дых,
Даже если метель за ворот
Схватит цепко, притянет ко льду,
Мой туманный, заснеженный город,
Все равно я к тебе приду.
Жизнь моя с этим городом слита,
Срок настанет - свободна, легка -
На Папанина или на Шмидта,
Словно птица, уйдет в облака.
В переулке убогом и скользком,
Вечно пахнущем рыбной мукой,
Где-нибудь на проспекте Кольском,
Город мой, я расстанусь с тобой.
На Аскольдовцев или на Крупской,
На Пяти неоглядных Углах, -
Там, где девочки семечки лузгают,
Там, где ночь, словно день, светла.
* * *
Мы вышли из СССР,
Из аббревиатуры косоротой,
Из облака больших и малых вер,
Бездомная и нищая босота.
Империя! Мы рождены тобой,
По-прежнему верны твоим законам,
Твоей крови, соленой и густой.
Твоим вождям. Твоим иконам.
Что ж, сверстник мой, живи - не трусь!
Мы - дети прошлой, славной эры,
Мы в школе заучили наизусть
Тяжелый шаг ее легионеров.
Нам танки расширяли кругозор,
Нам красный флаг казался в мир оконцем,
Пока какой-нибудь Кобзон
Нам пел об утомленном солнце.
Но я люблю ту странную страну,
Дыхание ее во мне не рвется.
...Как женщину далекую одну,
Которая ушла и не вернется.
Черная трубка
Не скоро, но все же состарюсь:
Деньжонок поднакоплю,
Поэзию с прозой оставлю
И домик у моря куплю.
Там буду светло и безбедно
Свой нищенский век доживать,
О прошлом толкуя победно,
Устало и сладко зевать.
Большим стану, толстым, как груша,
Начну стариковски хандрить,
По праздникам водочку кушать
И черную трубку курить...
А все, чего сердце желало,
Что душу и грело, и жгло,
Сгорит, словно и не бывало -
Без имени, властно и зло.
И все, что там было - в начале,
Исчезнет, как тот пароход,
Что только что был на причале,
А вон - уже в небе плывет...
Александр РЫЖОВ
* * *
Не было забот? Так вот они - нате!
Хоть носись с веревкой в поисках мыла.
Графоманом, пойманным на плагиате,
Бьется мысль о том, что все уже было.
Все уже испробовано - на зуб, на ощупь.
Все уже подогнано - и ладно, и туго.
Жизнь везет тебя, как хмельной извозчик,
По второму, третьему… пятому кругу.
Каждому не век столбенеть в зените,
Каждому не век копошиться в норах.
Ты-то промолчишь, но найдется нытик -
Всхлипнет, заскулит: мол, опять повторы...
Было все не раз - с кем иным, с тобой ли…
К финишной черте - от черты начальной,
Чтоб однажды охнуть от острой боли
И понять, что смерть, как и жизнь, банальна.
Владимир СОРОКАЖЕРДЬЕВ
Варежки
Ах, какие в этом мире жили варежки!
Варя-варежки бегут из-за угла.
Нет, наверно, не найдется больше бабушки,
чтоб такие же связать еще смогла.
А зима, зима тепла до неприличия -
облысел совсем у речки бережок.
Две задиры, две лохматых рукавички
запускают в мою сторону снежок.
Но неверною орбитой запускается -
до чужого, до случайного плеча.
От снежка ли тот прохожий спотыкается
или малость перебрал «спотыкача»?..
Варя-варежки! Сосулька не обломится,
и под нами не обвалится крыльцо.
И лицо мое все клонится и клонится
или варежки ложатся на лицо?..
Ревизоры
Не петь о доблести солдатской.
Для них в метели огневой
не Кошевой с Космодемьянской,
а Власов - истинный герой.
И Ленинград отдать бы стоило,
не отвоевывать Ростов…
Плывет не той рекой истории
ладья Курильских островов…
Они, сомненьями беременны,
богатство могут понимать.
Собрать бы их в машину времени,
к Виссарионычу послать.
Они, ценители виктории,
пусть с «мосинской» наперевес
послушают урок истории,
сороковых годов ликбез!..
Держа рубеж московский, выстоять
на задымленной полосе.
А позади уже не Минское,
уже Рублевское шоссе…
У моря
Завидуйте, я вижу корабли!
Пусть это пограничникам не нравится -
баклуши бью. И бьет о край земли
ладонью ледяною море Баренца.
Какие вспоминаю имена,
когда волна с размаху бьет по темени?!
Гуляй, волна, и вынеси, волна,
бутылку с письмецом иного времени.
Не те, не те вдали горят огни.
Машины, а не крылья парусиновы.
Эй, океан, Русанова верни,
верни во льдах пропавший барк Брусилова.
Не те над морем стелются дымы,
гудки звучат, не то опять увидел я.
Девятый вал, очнись и подними
утерянную землю Атлантидову.
Какие в море были имена!
О том расскажет только топонимика.
А вот и письмецо несет волна -
«Мартини» штоф от острова Мартиника.
А следом - паруса! Нет, не мираж!..
Эй, капитан «Летучего голландца»,
прими меня в свой вечный экипаж -
искателя, поэта, голодранца!..
