Что касается личного ощущения, впечатления от человека, то встреча у нас с совсем недавно ушедшей из жизни Ольгой Александровной Фокиной случилась одна, в 2006-м году, когда Славянский ход писателей-мурманчан был посвящен памяти Николая Рубцова, и мы несколько дней гостили в родной для Фокиной Вологде.
Сидели в областной писательской организации - с десяток вологжан и нас примерно столько же. Помню, как потом, после окончания, говорили о Рубцове, а меня не оставляло странное чувство: вот говорю с человеком, для которого автор «В горнице моей светло...» и «Видений на холме» был просто Колей. Другом, а не легендой. Думал об этом и не верил себе. Фокина, кстати, вспомнила тогда о дне, когда она узнала подробности гибели Рубцова. Купила по дороге, пока шла сюда же, в Союз писателей, дочке Инге заводного зайца. Та игралась, заяц до одури прыгал и скакал по комнате, и там же звучали страшные слова о смерти великого русского поэта, в которые не хотелось верить.
Фокина была тихая, очень спокойная. Говорить не торопилась, но каждое слово звучало весомо, было точным, всегда - к месту, неотменяемо. Держалась она просто, но с достоинством великим. Осталось от нее некое ощущение тихой высоты, вполне осязаемой, зримой, но порой почти недоступной. И - державной поступи. Причем без какого-либо разговора снизу вверх, что для писателей, особенно известных, увы, не редкость.
С нами тогда, в той поездке, был и поэт-мурманчанин Николай Колычев. Так вот Колю после нашей встречи Ольга Александровна позвала домой, сказала при этом: «А вот этого молодого человека, дорогие гости, я у вас забираю...» Жалею, что после не расспросил Николая, о чем они говорили дома. Впрочем, думаю, не стал бы он рассказывать...
Фокина очень ценила Колычева, считала одним из лучших поэтов России. Своего рода предисловием к самой объемной, самой полной колычевской книге «Гармония противоречий» (16+) стало ее стихотворение, посвященное автору - ее другу и младшему товарищу. В нем она пишет о едва ли не абсолютном родстве Колычева с ней, очевидной их поэтической и человеческой соприродности:
Будет нужда погреться -
Милости просим быть
Поблизку с этим сердцем,
Могущим лед топить.
Милые человеки!
Знайте: внутри страниц
Колычевых - кумеки
Божьих тревожных птиц!
Эти слова и к самой Ольге Фокиной напрямую относятся. Не в меньшей степени, а может быть, и в большей, тут уж не нам судить, кто из поэтов птичьи и божьи голоса лучше различает, точнее и четче до людей доносит.
По стихам их близость очевидна. В первую очередь, по основным темам, главным и для Фокиной, и для Колычева: Родина, родная земля, люди этой земли, жизнь которых почти всегда непроста и тревожна. Показательно в данном случае стихотворение Фокиной «Старая деревня». Горькие стихи, исполненные чувства надвигающейся на хорошо знакомый, сызмальства любимый мир неминуемой смерти:
Засыхают старые рябины,
Оседают старые дворы.
На вечерней улочке не видно
Ни влюбленных пар,
ни детворы.
Таков запев, который становится для этого текста корневым, пронизывает насквозь, повествуя о гибельном увядании деревни: «Никого - с гармошкою в охапке, Никого - с цигаркою во рту». Дальше - пуще:
Поутру нетронутые росы
Солнцу пить опять наедине:
Никого - с граблями
к сенокосу,
Никого - на скачущем коне.
Пустота и безлюдие. Ребятишек нет, в «рюхи и бабки», «салки и лапту» играть некому, в жителях одни «на восьмом десятке молодицы», даром что «живую воду пьют»...
Здесь отчетливо звучит перекличка с колычевским «Невмоготу себя перетерпеть», в котором описан вечер поэта в подобной деревне (он там сидит в одиночестве, вечеряет, выпивает, конечно, как без этого, если вокруг - «Огромная, крылатая тоска... Нет, на нее нельзя не отозваться»). Деталей, открывающих нам житье-бытье этой самой деревни, более чем в достатке, хоть стихотворение и намного короче, необходимые частности он упоминает, находя для этого слова пожестче, не отвертишься:
Уж близок вечер, и столбы дымов
Спешат тепло
живое обозначить,
И сразу видно -
где дома, где - дачи…
И дач - намного больше,
чем домов.
Как горько мне!
Как страшно понимать,
Что летом жизнь
кипела понарошку!
Вот вывезут
последнюю картошку,
И грянет смерть
по имени Зима.
А там - пустая замерзающая деревня вокруг, где лирический герой, за которым, сразу за спиной, угадывается автор, - единственный житель. Единственный, кто может противостоять здесь смерти. А потому «придут ко мне бездомные коты, придут ко мне бездомные собаки». Так и видишь этих четвероногих свидетелей умирания деревни - как сходятся они изо всех глухих уголков местечка к тому, одному, безотчетно желанному, кто может спасти, даст тепло и кость какую-нибудь, пусть и завалящую, а все - радость, все - жизнь...
«Невмоготу себя перетерпеть...» - это плач, сродни тем, что бытовал у наших пращуров. Горький, отчаянный. Но все же, в отличие от текста Фокиной, - не безутешный. Не безнадежный... Нет в нем слабости. Наоборот, есть ощущение силы, которое рождает каждая строчка, даже самая страшная, бедовая. Есть мощь героя, который, подобно средневековому асу, способен найти выход из любой беды, с любым злосчастьем совладать, как бы ни суетились темные силы. Именно об этом концовка, однозначная и резкая, как удар скандинавского боевого топора, не терпящая возражений: «Я пью не потому, что жизнь плохая, а просто - осень. Потому и пью...»
Та же горечь звучит у Фокиной в стихотворении «Как в армию повестка»:
Как в армию повестка,
Где можно пасть в бою,
Страшит меня поездка
На родину мою.
Тягостные стихи, страшные. Запустение и разруха царят в родных местах. Безысходность - как из нее выбраться? В колычевском случае - варианты возможны, но не здесь, где горести - библейских широт - падения и высоты:
…Давно пенсионерка,
Забытая людьми,
Грозится рухнуть церква…
Господь ее храни!
По росписи на стенах
Там надписи гвоздем.
Живу… Не на гвозде, но
Как на гвозде. Живьем.
...Когда Ольга Александровна ушла из жизни, поразило всеобщее молчание - полное молчание российских средств массовой информации, прежде всего телевидения.
Но вот умер большой русский поэт. Ольга Фокина. И - нигде ни слова. Даже по «Культуре» сплошной Захаров. Не знаю, возможно, он для русской культуры большее значение имеет. Но юбилеев будет еще вдосталь. А смерть - одна. Другой не будет. Ну так ведь нельзя... Или - можно? Показатель отношения ко всем нам, грешным. Конечно, маргиналы. Люди обочины, которые и после смерти даже упоминания недостойны. «Не хрен-то и люди...» - как сказал мне как-то один человек.
Помню, когда-то вот так же обошли молчанием смерть Юрия Кузнецова - одного из крупнейших наших поэтов двадцатого века. Но тогда, в 2003-м, два десятилетия назад, это было хоть как-то объяснимо. Страна в яме, ее будущее в тумане, не до поэтов. Казалось, за эти годы многое переменилось. Россия действительно стала другой. Но эти перемены, видимо, на телевидение не распространяются.
Что же касается поэзии Ольги Фокиной (это в равной степени относится и к творчеству нашего Николая Колычева), то, уверен, смерть над ней не властна. Как она сама в свое время предельно точно, емко определила в стихотворении памяти певца северной деревни Федора Абрамова:
Смерть телесная -
разве предел?
Тело - в землю,
но дух - отлетел!
И касанья его горячи,
Словно пламя
горящей свечи.
