Последний бойскаут и первый пионер

С Николаем Николаевичем Блиновым­-старшим - главой, основателем морской и писательской династий Блиновых - я знаком не был в силу возраста. Хоть и немного, но не застал его. Он умер в 1984-м, а я пришел в литературный мир Мурмана в 1992-м. Жаль очень. Очевидно, что человек это был в высшей степени достойный, интереснейший. Для мурманчан, что сегодня вступают в большую жизнь, по сути, человек из легенды.

Рос в Гражданскую, был бойскаутом, а затем одним из первых пионеров Архангельска и всей Страны Советов (как писала о нем позже супруга, Александра Серапионовна Хрусталева, «он был не первым пионером, а последним бойскаутом!»), выпускник местной мореходки, судовой механик, стоявший у истоков создания в Мурманске тралового флота, рыбной промышленности в полном смысле этого слова как системного, градообразующего производства, в войну - работа под немецкими бомбами в нашем порту, затем - долгие годы преподавания в средней мореходке. Воспитатель нескольких поколений мурманских моряков. Учитель. Абсолютный мурманчанин.

И - писатель. Один из тех, кто закладывал традиции литературы Кольского края. Литературы, конечно, в первую очередь морской.

При внешне упорядоченной, стройной жизни, это, судя по всему, был человек не без авантюрной жилки. Смелый, резкий, способный на неожиданные решения и поступки. Не пионер - бойскаут! К тому же везунчик, конечно. Он и сам о себе так пишет в «Судьбах»: «Я ведь тоже баловень судьбы. Жив остался. Семья уцелела. Немногим такое выпало.

Сгорел наш дом на улице Тралбазы. Одна печка кирпичная осталась. Да и от всего­то деревянного города только кирпичи и столбики обгорелые. В порту под нашу мастерскую авиабомбу «юнкерс» наискосок всадил - не взорвалась...»

Повесть «Судьбы», откуда взят этот отрывок, как и первая его вещь «Костер и парус», основана на биографическом материале - истории семьи, как разделила ее Гражданская война, разнесла на разные континенты: мать и братья Николая Николаевича оказались в Австралии. Смотрите, и здесь ведь, можно сказать, повезло: не в Европе или Америке, почти всегда нам враждебным, а на последовательно нейтральном зеленом континенте кенгуру и прочих опоссумов. Это и связь с новообретенными близкими облегчили и поездку, и книге препятствий не вызвали. Последняя, думаю, только с радостью нашим издательством была воспринята. Экзотика ведь чистой воды - счастье для книгопродавца!

Не соглашусь с Николаем Блиновым­-младшим, который в воспоминаниях обмолвился, что отец был разочарован поездкой в Австралию. Да нет этого! По крайней мере, в тексте «Судеб». Напротив, абсолютное счастье от встречи с братьями и радость от прежде остро нелюбимого отчима. Сожаление - да, есть. О том, что жизнь разлучила на многие годы, а по сути - на всю жизнь, лишила счастья большой семьи, тепла родных людей.

«Заданными и наивными кажутся разговоры о религии, размышления о капиталистическом образе жизни, о работе...» - пишет Николай Блинов­младший. А мне вот не кажутся! Да и не главное это в книге. Главное - абсолютно нетипичные для советской прозы в целом образ мыслей обычного человека той эпохи, ощущение единства мира, несмотря ни на что, и чувство родства, хоть и разные братья, и разделяет их многое (не только тысячи километров, конечно!), но - родные.

Вот как пишет о другой книге Николая Николаевича Блинова-старшего поэт Виктор Тимофеев, который когда­-то учился у того в мореходке: «...Мурманский моряк и учитель моряков Николай Николаевич создал свой музей - точнее, галерею портретов мурманчан тридцатых и сороковых годов в книге «Люди под палубой», оставил нам слепки судеб, исповедальные слепки. Ветеран, он более сорока лет трудился в рыбной отрасли, последние десятилетия жизни посвятил труду собирательному, труду, укрощающему такое неподатливое перо...»

Как писал прозаик, когда­то наш земляк, а потом главный редактор журнала «Север» Станислав Панкратов, «старшие Блиновы для нас всегда останутся эталоном северян, настоящими, как они были Господом задуманы, мурманчанами...»

Это правда.

Говорил он это в равной степени о Николае Николаевиче и его супруге - Александре Серапионовне Хрусталевой.

Николай Блинов и Александра Хрусталева. 20-30-е годы.

Женщина! Навсегда

Я не помню, созванивались ли мы. Тогда, на рубеже тысячелетий, мобильников­-то почти не было, у меня, по крайней мере, точно. Есть ощущение, что она приходила в редакцию нежданно, без предупреждения. Раз - и на пороге. Вся укутанная во что­-то домашнее - свитера и куртки. Мне почему-то помнятся именно зимние наши встречи. А шла ведь она через весь город (не современный, а тот, 30-40-х, который она знала, разумеется, лучше, чем я, жила ведь в нем!) от Октябрьской, ДК Железнодорожников до нашей редакции на проспекте Кирова. Приходила, чтобы забрать газеты с опубликованным рассказом и, как правило, приносила новые (едва ли не все они позже вошли в книгу «Байки на полубаке»). С правкой не спорила. Выше была этого. Было ей в ту пору уже под, а позже и за девяносто, но относиться к ней, как к бабушке, я не мог. Очень ощутима была в этом уже очень пожилом человеке женщина. Замечательную подробность нашел в воспоминаниях известной мурманчанки, тележурналистки Светланы Сазоновой, автора фильма о Хрусталевой «Причал судьбы»:

- Девочка моя, а как у тебя хватает сил на секс, с твоей­-то работой, ведь ты приходишь домой выжатый лимон? - спросила меня Александра Серапионовна, и я чуть не упала со стула от изумления.

- Откуда вы знаете такие слова? В ваше время говорили - любовь...

- Говорили любовь, согласна. Но думали о том, что выражает это слово, секс - его просто тогда не было. Я по натуре человек очень темпераментный, и «ночная любовь» для меня, как для женщины, была очень важным элементом в отношениях с мужем. Я была еще и ревнива к тому же, хотя мужским вниманием не обделена. Но относилась сама к себе очень строго и ничего лишнего никогда не позволяла. Все это, девочка моя, жизнь. Ее радость, так что какие тут могут быть стеснения. И потом дети должны рождаться только от любви...»

О как! Да, женщина в ней не уставала жить. Яркая, интересная. И характер чувствовался. И это при внешней абсолютной мягкости и доброте. Плюс внимательность и основательность во всем. Что говорить, механик! Первый и единственный в 30-40-е судовой механик­женщина весь необъятный в ту пору Советский Союз. Удивительно, но разницы в возрасте я не чувствовал совсем. Александра Серапионовна с вниманием относилась к моим замечаниям. Я бы сказал, неизменно блюла субординацию. Выучка морская в ней очень чувствовалась.

Что же до прозы, то она у нее хорошая, добротная, хотя художественной я бы ее не назвал. Документальная, почти без исключений. При этом, конечно, прекрасное знание материала, наблюдательность, хороший слог - все при ней. Думаю, все же писать она начала в значительной степени по инерции. Ну как тут не начать, если все мужики в доме - и супруг, и сыновья - писатели?! И попробовала. И получилось.

При этом писала она не то чтобы неровно, а по-разному. Частью это вовсе не относилось к прозе, а к семейным заметкам, воспоминаниям. Но даже самые ничтожные из них с точки зрения литературы, на мой взгляд, заслуживают внимания как бесценный документ эпохи. Ну кто еще создал подобный портрет Мурманска 30-50-х? Причем сквозь призму собственного прошлого, через самою себя? И все это не разговор вообще, но - детальное, тщательное описание быта мурманчан, особенностей жизни, привычек и привязанностей, радостей и горестей - вольных  и невольных.

Детали у нее подчас говорящие. Чего стоит описание похода героини, за которой (сразу за спиной), разумеется, автор, в парикмахерскую. И - нет зеркала! Не было зеркал в тогдашнем, измученном беспрестанными бомбежками, многострадальном, едва живом Мурманске! Потом появилось - только в парикмахерской.

Вот такая она - лучшая проза Александры Хрусталевой (это в первую очередь повесть «Здесь мой причал», последующие ее вещи видятся мне ее продолжением). Живая. Обжигающая.

Она ничего не придумывала и, в сущности, создала документальную летопись семьи Блиновых­-Хрусталевых, за которой - судьба страны, судьба Мурманска, судьба флота и судьба женщины на флоте. Уникальный документ. Есть ли другой такой в нашей литературе? Не знаю. Не уверен.

Только Мурманск - и ни шага в сторону

Я когда­-то спросил у Бориса Николаевича Блинова, повлияли ли на их писательскую судьбу родители?

Ответ был мгновенный и неожиданный:

- Это скорее мы на них повлияли. Раньше всех ведь у нас Коля начал писать… Он меня поддерживал в первую очередь. Его не отпустили в Литинститут. Только вольнослушателем ходил на семинар Бориса Бедного.

Но на судьбу вообще, конечно, повлияли, как и родной город Мурманск.

- Для меня совершенно четко было, что жизнь моя будет связана с морем. И трагедия была, когда меня в море не пустили из-за плохого зрения… Но помог Бородулин. Это сказалось на моей морской жизни. Меня, как на подносе, из кабинета в кабинет… Бородулина ослушаться никто не смел. А, когда вошел я в эту жизнь, это абсолютный праздник. Ни семьи, ни девочек, ничего не надо. Только - море!

Что же до литературы, то начало было ранним.

- Даже стихи были. Я работал в кочегарке при политехе. Брат пришел. Я ему показал… Он так посмотрел снисходительно, сказал: «Хорошо, но мало…» Но что­то зудело внутри. На 2-м курсе поехал на целину. После целины я написал «Три килограмма яблок». Отдал в «Молодой ленинградец». Прочитала Вера Панова. Сказала: «Свежо написано, можно печатать, но очень пессимистический конец, и либеральный тон проскальзывает… Надо доработать!» Но я-то считал тогда, что ни одного слова менять нельзя. Какое там «доработать»,  здесь же все - голос сердца. Лет пять до первой публикации прошло… А потом «Вершину Ян­Майена» опубликовал «Север».

Александра Хрусталева и Николай Блинов. 80-90 годы.

Тот самый кадр

«У меня есть брат Борис. Он сейчас плавает на одной из баз тралфлота и, грешный человек, тоже пописывает. В очередное свое возвращение из дальних странствий он собирается принести Вам свои труды. Мы можем сделать сборник вместе с ним.

В общем, меня устраивает любая композиция, которая устроит издательство...

Напишите, пожалуйста, о Ваших соображениях на этот счет.

Если мой брат Боря уже был у Вас, сообщите Ваше мнение о его работах, если это не затруднит Вас, разумеется. Мне они представляются довольно интересными. По­-моему, Борис Блинов как раз тот «кадр», который Вам подходит. Мурманчанин, закончил ЛЭТИ по специальности «электрооборудование судов». Плавает и собирается плавать долго. Впрочем, судить Вам...»

Это из письма писателя Николая Блинова-младшего редактору Мурманского книжного издательства Зинаиде Чирковой. Дата под ним - 11 ноября 1966 года. Собственно, с этого письма, по крайней мере, в то время, когда оно было написано, многое (если не все) для Бориса Блинова и начиналось. В отношении литературной жизни, во всяком случае. Литература­-то, конечно, началась раньше, это понятно.

Писать Борис Николаевич, по его собственному признанию, начал еще в школе, в классе пятом­-шестом, потом в институте. Начинал со стихов, но нашел себя в прозе несколькими годами позже.

Что же касается того письма, то сейчас очевидно, что Николай Блинов определил брата очень точно (как же, знал, о ком писал!) - «кадр»-то для Мурманского книжного издательства действительно оказался подходящий.

Абсолютный мурманчанин - и по рождению, и по семье, и по роду занятий, и по миропониманию. Он видел Мурманск сожженным, видел, как его восстанавливали после войны (как вспоминал писатель, в построенном пленными немцами доме на Октябрьской, где жила семья, на кухонном окне резцом было выведено по-немецки: «Счастливой жизни! Пауль Майер, 1946 год»), видел в годы оттепели и расцвета в полном смысле этого слова «рыбным», пережил с ним и безотрадные девяностые.

В общем, большего мурманчанина поискать. Но мы не сказали главного. Борис Блинов - писатель. А для писателя главное - книги. И они - основные, определяющие, те, мимо которых не пройти, - у Бориса Николаевича о Мурманске, родном и любимом.

«Мурманск - это судьба! - так убежденно, юношески запальчиво говорил мне в свое время Борис Николаевич. - У меня ведь все родные постепенно отсюда уехали. В Питер и в Москву. А я нет! Хоть и жилье есть. Но - только Мурманск... И ни шага в сторону. Я здесь родился и хочу жить тут, и все делать для того, чтобы он становился лучше, светлее, чище...

- А почему так?

- В 43-м, когда мы приехали, Мурманск казался сказкой... - вспоминал писатель. - Мы приехали из какого-то страшного уральского промышленного города. А тут люди улыбались, и злых морозов, и голода не было. Удивительная жизнь, которой и война не в состоянии помешать. Хотя появился я на свет на Орловщине, когда родители были в отпуске, но считаю себя коренным мурманчанином. Отсюда жизнь пошла!

Город как опытный педагог

«Город формирует сознание не меньше, чем самый опытный педагог...» - это утверждение, на мой взгляд, ключ ко многим произведениям Бориса Блинова.

Его книги - это пристальный, сыновний взгляд на город от его основания (начальный период существования города стал значимой частью очерка «Мой Мурманск») до шестидесятых­-семидесятых годов прошлого века - Мурманск, морской и рыбацкий, которого теперь уже нет.

Это и взгляд на мурманчан - не беспристрастный, понятное дело, но интересный: «Заполярные тяжелые зимы, шторма и морская работа воспитывали черты северного характера, без которых было не выстоять. Молчаливое мужество, открытая доброжелательность, работоспособность, верность дружбе и семье помогали преодолеть природные невзгоды. Ожидание света, надежда на возвращение с моря мужей и братьев воспитывали терпение и несуетность в обиходе…»

Никогда не забуду, как тепло встретил Борис Николаевич мой роман «Мурманцы».

- Да ты же не мурманчанин! Как смог?! - сначала даже с некоторым радостным удивлением говорил он. А потом сам себя поправил: - Да нет... Какой же «не мурманчанин»? Там же каждая буква любовью к нашему городу дышит...

Только и могу добавить: как и у вас, Борис Николаевич, как и в ваших книгах.

Да, Мурманск… Особый город. Любимый, тот, из которого так просто не уедешь, из тех, что навсегда. И о котором пишешь - всю жизнь. И при этом для Бориса Блинова и его прозы безусловна семья, укорененная в родном городе, ставшая его неотъемлемой частью. Она стала и частью его прозы, показана там в самых разных обстоятельствах. В печали и радости, тревогах и праздниках. Да и то сказать, семья-то Блиновых - явление вне общего ряда, своего рода феномен.

Мурманские вещи Бориса Блинова начинались с повести «Личное дело». Тема - научно-техническая революция, ее влияние на человека. Писатель показывает ситуацию, когда плоды НТР, внедряемые на судах рыбопромыслового флота (автоматизация, новые методы работы), оборачиваются для конкретного человека, механика Павла Воропаева, жизненным неустройством, потрясением. Как раз таки «Личному делу» высокую оценку дал наставник Бориса Блинова по Литературному институту Григорий Бакланов, считавший, что «повесть написана интересно, с хорошим знанием жизни и людей…»

Последний бич

Безусловной удачей стала повесть «Последний бич», на мой взгляд, и по сию пору она у Бориса Блинова лучшая.

Главный ее герой - Веня Егоров - парень из псковской глубинки, мечтавший о дальних плаваниях, приехал в Мурманск и по собственной наивности оказался в порту - без денег, документов и одежды. Это пронзительная история мурманского бича, жизнь которого прошла в рыбном порту, где он знал всех и вся, почему и называли его в шутку «капитаном порта».

Чем ценна повесть? В первую очередь - множеством характерных деталей, частностей бездомного бытия. Бессмысленно и крайне несправедливо было бы замыкать эту вещь в узкие рамки маринистики. Блинову в принципе удается в своих книгах уйти от предметов исключительно флотских к общечеловеческим. Так и в «Последнем биче». Жизнь Вени - пример стоического противостояния судьбе, неблагоприятным жизненным обстоятельствам, в ходе которого герою удается отстоять себя, остаться человеком.

 - У главного героя был прототип? Вы его знали?

- Да, был, но лично я его не знал. Пришел как­то на вахту, а замначальника отдела кадров говорит: «Вот, не выспался!» - «А что такое?» - «Да вот, бомжа ловили! Хотя он вроде и не бомж…» - «Поймали?» - «Поймали!» Я заинтересовался, начал расспрашивать, оказалось, бомжа этого многие знают. И сложилась легенда. А потом уж я насытил жизнь Вени подробностями...

Вспоминаю свой последний разговор с Борисом Николаевичем - мы в гости к нему пришли с Сергеем Юдковым, в родительскую квартиру. Он стол накрыл загодя: закуска, коньяк - все чин по чину. Немножно выпили и много говорили: о коронавирусе, литературе, маме и папе его легендарных и, конечно, о Мурманске. О последнем - с горечью. Отличается он - и не в лучшую сторону - от того, советского, классического, о котором лучшие книги Блинова (всех Блиновых!), абсолютно рыбного, рыбацкого, открытого морю и людям, всему свету.

И вроде бы жить моему собеседнику в этом городе  непросто - один ведь в пустой квартире при не самом лучшем уже самочувствии, и есть куда уехать. Однако, как бы ни было, Борис Николаевич своему неизменному правилу верен: «Только Мурманск. И ни шага в сторону...»