Мой собеседник находит на полке нужную книгу, раскрывает ее и читает вслух: "Все люди нашего круга - маклеры, лавочники, служащие в банках и пароходных конторах - учили детей музыке... Одесса была охвачена этим безумием больше других городов... Из Одессы вышли Миша Эльман, Цимбалист, Габрилович, у нас начинал Яша Хейфец... Когда мальчику исполнялось четыре или пять лет, мать вела крохотное, хилое это существо к господину Загурскому. Загурский содержал фабрику вундеркиндов, фабрику еврейских карликов в кружевных воротничках и лаковых туфельках".

- Вот и меня, - вспоминает сидящий напротив человек, - шестилетнего, мама повела к учителю музыки. Жили мы бедно, и мое музыкальное образование обошлось бы семье в копеечку. Но ведь жили в Одессе. И все, как писал Бабель, так и было. Более того, меня и повели к тому самому человеку, который в рассказе "Пробуждение" носит имя Загурского. На самом деле его звали Петром Соломоновичем Столярским. Сам полуграмотный, он вырастил не одного гениального скрипача. Его учениками были Яша Хейфец, Давид Ойстрах. В Одессе была школа его имени, о которой он говорил: "Школа имени мине". Вместо слова "триумф" произносил "тримуф" и так далее. Но тем не менее добился истинного триумфа в отборе и отделке вундеркиндов. Был он к тому времени уже стареньким. Нажимал на клавиши, заставлял меня повторять звучание нот, а потом сказал маме: "Вашему ребенку надо учиться".

Это был музыкальный приговор. И кто знает, может, играл бы Саня Бродский на скрипке на столичных сценах мира, когда вырос. Но помешала война. Вся эта история с походом к Столярскому случилась в 1941-м. "Приходите осенью", - сказал тогда учитель. Впереди было жаркое лето. Двадцать второго июня Саня безмятежно бегал с сачком за бабочками на даче под Одессой. А потом были испуганные взрослые, сборы в дорогу и слово "война" у всех на устах.

В первый класс пошел в Омске, в эвакуации. Исай Лазаревич (а это и есть выросший уже Саня) вспоминает, каким чужаком чувствовал себя в классе, куда пришел посреди зимы - коллектив-то уже более-менее сложился.

- Я рос домашним ребенком, читать научился, когда еще четырех лет не было. В классе оказался едва ли не самым маленьким, там было много переростков.

- Драться приходилось? - подначиваю несостоявшегося скрипача.

- Драться в Омске называлось "постукаться", - серьезно отвечает на вопрос профессор Бродский. - Была как-то ситуация, когда один мальчик сказал мне: "Пойдем постукаемся!" Я говорю : "Пойдем". И мы отправились на улицу. Помню зима была, снег, холодно. Мы подошли друг к другу, остановились и замерли, у меня уже портфель из-под мышки выпал...

Они так и стоят у меня перед глазами: два маленьких, недокормленных воробышка военной поры. И ни у кого нет на самом деле той злости, чтобы ударить первым.

Противник дал тогда деру, не дожидаясь тумаков. Но испытывать удары судьбы, принимать от нее вызов: "Давай-ка постукаемся!" - в жизни пришлось не раз. О перипетиях взрослых лет чуть позже, а пока еще об одном эпизоде школьного детства.

- Это был самый страшный день в моей жизни, - рассказывает Исай Лазаревич. - Я соврал учительнице, сказал, что тетрадь по русскому языку оставил дома. На самом деле она лежала у меня в портфеле. Только домашнее задание я не сделал: я был нормальный лентяй, думал, пронесет, не спросят. Однако все получилось наоборот: и спросили, и не пронесло. А вот врать я не умел. Но самое страшное оказалось не то, что меня могли уличить во лжи. Страшнее оказались те нравственные муки, которые испытал, когда сказал неправду. Мне действительно до сих пор страшно вспоминать тот день, тот ужас, охвативший меня. Если оперировать современными понятиями, я был близок к суициду.

Когда учился уже в Одессе в старших классах, подобрался круг друзей по интересам.

- Нас называли Могучей кучкой, - вспоминает.

Кстати, трое из шести играли на скрипке, двое сейчас живут в Бостоне...

- Тогда хорошим тоном считалось у нас пошутить, а еще - поменьше спрашивать, побольше знать, - перечисляет Бродский. - Считалось хорошим тоном наизусть знать "12 стульев" Ильфа и Петрова. Читали Бабеля и Аверченко. Вообще много читали. Ни телевизора, ни компьютера тогда ведь не было, - улыбается.

А потом был Одесский институт инженеров морского флота. Учился Бродский на судомеханическом факультете. Параллельно на факультете механизации портов грызли гранит науки Виктор Ильченко и Михаил Жванецкий. Такая вот Одесса - генератор талантов.

После института из солнечного, шумного, такого колоритного города попал молодой инженер по распределению на Крайний Север, в Мурманск. Преподавал в высшей мореходке, работал на судоверфи, сейчас продолжает трудиться в институте повышения квалификации работников образования.

Исай Лазаревич прирожденный педагог. Этот талант у него от Бога. Причем не просто объяснить, чтобы ученик понял теорему там или выучил формулу, а заронить в душу своих подопечных семя исследовательского поиска, показать им торжество инженерной мысли, дать почувствовать свои растущие силы и умения - вот задачи, которые он перед собой ставит. Вот уже несколько лет занимается с талантливыми ребятишками, они потом меньше чем в Бауманское не поступают. Да еще, подводя итог своим занятиям с Учителем, как правило, пишут в соавторстве какую-нибудь книгу, посвященную вопросам математики, физики, механики...

Собственно говоря, Исай Бродский мог бы до сих пор работать в высшей мореходке или, как сейчас называется этот вуз, в техническом университете. Дело, которым занимался, было ему как нельзя более по душе - тут тебе и наука, и преподавание, и взращивание молодых талантов из числа курсантов. Однако в 73-м году судьба предложила ему постукаться. Точнее, кто-то на него настучал в соответствующие органы: хранит, мол, дома антисоветскую литературу.

У него и впрямь была дома папка с запрещенными тогда и широко известными сейчас материалами, среди которых завещание Бухарина, письмо Раскольникова Сталину, пьеса Солженицына и так далее. Все это с книгами умершего брата досталось в наследство. Вместе со старыми конспектами валялась папка в пыли под книжным шкафом. Сам Бродский был тогда далек от политики. Королевой его интересов была да и остается наука: защитив кандидатскую, собирал тогда материалы для докторской. В доме всегда было полно гостей, значит, кто-то не поленился, покопался в пыли, донес. Но так как на дворе стоял не 37-й и даже не 52-й год, то КГБ отдал дело на откуп общественности. Общественные обвинители оказались гораздо жестче и непримиримей, чем следователи комитета. И опальный ученый был отстранен от работы с запретом преподавания на долгое время.

Несмотря на это позорное собрание в высшей мореходке, у Исая Лазаревича осталось там много друзей. Они голосовали против его увольнения (что не обошлось без негативных для них последствий) и продолжали бороться за его возвращение к преподавательской деятельности. Было ему тогда 38 лет.

Время все расставило по местам. И ныне, в институте повышения квалификации работников образования, интеллигенция города чествует Исая Бродского, поздравляя его с 70-летием.

Он мог быть скрипачом, а стал ученым, замечательным педагогом. Однако любовь к музыке пронес через всю жизнь. И может, потому, что когда-то его способности похвалил и одобрил сам Столярский.

- Я почувствовал себя великим музыкантом и с тех пор стал интересоваться музыкой, - признался он в разговоре со мной. И тут же воздал должное похвале. Похвале, которая может на многое подвигнуть человека.

Жизнь, однако, и хвалит, и стукает. А вот что в результате из человека получается, это уж от него самого и зависит.

Галина ДВОРЕЦКАЯ