Судьба будто изначально готовила Николая Блинова к писательскому труду, бросая его в самую гущу событий. Детство пришлось на годы революции и гражданской войны. Отец, коммунист с девятьсот третьего года, воевал. Семья жила в Смоленске, пока не распалась. Мать с двумя сыновьями и новым мужем эмигрировала в Австралию, оставив старшего сына Николая в России. Были в его жизни и месяцы беспризорничества, пока он не добрался до Архангельска, где встретился наконец с отцом, и первый пионерский отряд, который мальчишка организовал в этом городе, и учеба в Архангельской мореходке.

Первые очерки Николая Блинова увидели свет в тридцатых годах в ленинградских журналах. Писать бы и писать, но жизнь распорядилась иначе. Окончив мореходку, он оказался в Мурманске, где создавался крупный рыбный флот. Работы было выше головы, и она не давала возможности распылять силы. Литература отступила на второй план. Потом - война, промысел под бомбежками на промысле, потом - заботы послевоенного лихолетья... Уйдя в свое время с флота, он два десятка лет преподавал в мореходном училище. В партию не вступил: не мог простить ей репрессированного отца, погибшего в тюремной больнице.

Тяга к писательству стала реализовываться в начале шестидесятых. Тогда в Мурманске увидели свет его повести "Судьбы", "Люди под палубой", которые быстро завоевали признание читателя. Для него это был рассказ о жизни современников, тех, кто живет на соседней улице, ходит в море на таком же судне, дышит тем же воздухом. Ныне же они позволяют расширить представление о рыбацком городе во времени - людей, которые его поднимали, понять, что они ценили, чему радовались и о чем печалились. Одно из главных достоинств его книг - правдивая картина ушедшей жизни, не искаженная идеологической конъюнктурой. В эти годы нашла завершение и семейная драма: через сорок лет встретил он братьев, посетил их в Австралии.

Затем вышли детские книги "Костер и парус", "Флаг на грот-мачте" выдержавшие по два издания. В конце жизни, в восьмидесятых, были опубликованы новая книга "И все-таки море", а также несколько рассказов. Поздно вступив в литературу, он все-таки успел написать свое - рассказать о жизни, о флоте, о Мурманске. Время ушло вперед, но эти книги остались с нами. В них - родной город, прежняя жизнь, наша история с ее правдой, сложностями и сомнениями.

Нельзя не вспомнить и о том, что Николай Николаевич стал родоначальником целой литературной династии. По писательской стезе пошли сыновья Борис и Николай, не одну книгу автобиографических рассказов выпустила жена - Александра Серапиновна Хрусталева, которая в тридцатые годы была первой в стране женщиной - судовым механиком.

Мурманск помнит о писателе и моряке. Книги его переиздаются, два года назад вышел сборник воспоминаний о нем, открываются выставки и экспозиции. Рыбопромышленный колледж (в прошлом - мореходное училище) установил стипендию его имени. Действует и фонд Николая Блинова. Многие заполярные деятели искусств стали лауреатами его премии. Завтра на вечере в зале областной филармонии ее будут вручать вновь.

А мы предлагаем читателям рассказ-быль Бориса Блинова, который, кстати, и сам сорок лет отработал судовым электромехаником. В нем автор повествует о драме последних лет жизни отца - Николая Николаевича.

Борис БЛИНОВ

ЖРЕБИЙ

В начале восьмидесятых, когда я еще постоянно ходил по морям, появился у родителей новый хороший знакомый. Во время моей стоянки в Мурманске, узнавая об их житье-бытье, только и слышал: "Николай Иванович сделал... Николай Иванович достал... Мы попросим Николая Ивановича, он поможет".

На днях рождения и больших праздниках друзья дома обычно пересекались, каждого знали в лицо. А тут появился человек, которого, поминают почти каждый день, а показать не могут, хотя уже год прошел.

- Да кто он такой-то? - недоумевал я. - Что вы меня с ним не знакомите?

- Не получается, он работает много, все некогда, - объясняли они.

Но старики, по сути, и сами не знали, кто он такой. Отец познакомился с ним в ГАИ - вместе проходили техосмотр. Тот признал отца по портрету в книге и сказал, что очень ему морские повести понравились. Хотя сам в море не ходил.

- Понимаешь, он пожарный, - как-то неуверенно произнес отец. - Пожарный в каком-то высоком чине, наверное, в управлении работает.

Он помог отцу с машиной. Стал навещать его в гараже и дома. Маму совсем очаровал: она принимала его как хорошего знакомого, всегда стол накроет, поставит вино или водочку.

От стоянки к стоянке его имя все чаще поминалось в доме. Он как бы в таинственный, добрый дух дома превратился. Иногда я обнаруживал материальные свидетельства его пребывания: то коробку хороших конфет, то бутылку кагора, который тогда было в магазине не достать - мама любила на праздники рюмочку кагора выпить.

Время шло, а положение не менялось: Николай Иванович так и не появлялся, будто скрывался от меня. Хорошо, конечно, что у родителей завелся такой благожелательный знакомый, но все же неестественность какая-то в ситуации присутствовала, и это меня задевало.

Как-то осенью придя из рейса, я увидел в родительском доме чуть завядший большой букет.

- Николай Иванович приходил, - расцвела улыбкой мама.- Представляешь, у них какой-то профессиональный праздник, и он первый раз пришел в форме. Позвонил, попросился зайти. Такой красивый, с наградами! Ты знаешь, он в большом чине, погоны с двумя просветами, - видно было, что старики гордятся этим знакомством.

Но к себе родителей он никогда не приглашал, отговариваясь бытовой неустроенностью. Про жену молчал, про семью не рассказывал, хотя мама весьма прозрачно выражала желание их посмотреть, звала в гости с женой. И что совсем непонятно было - они не знали его фамилию. "Он сказал, да мы забыли, а спрашивать снова неудобно. Да и зачем?". Так он и ходил бесфамильный: Николай Иванович и все. Он мне напомнил еще одного Николая Ивановича, который тоже фамилию не называл...

А потом случилась та рыбалка.

Отец почему-то не со мной поехал, хотя место в машине было, и я приглашал. Он уехал на то же озеро Пур на своем "Запорожце" и в то же время, но с Николаем Ивановичем и каким-то его другом, тоже пожарным. Я с флотскими ребятами был - с Толей Ковалевым, уже покойным, и Колей Меркиным.

Приехали почти одновременно. Я увидел отцовский "Запорожец" и, припарковавшись, подошел. Два мужика в камуфляже отделились от машины, повернулись ко мне спиной и пошли на озеро. Отец смотрел вслед, но они не обернулись, а окликать он не стал. Как я понял, это и были его пожарные. Мы с батей хлопнули друг другу по плечам, не зная как себя вести, и расстались. Его друзей я не разглядел. Разными дорогами по одному озеру пошли: мы направо, ближе к островку, а батя со своими налево, в губу, уже оттаивавшую. Я так и не понял, кто из них Николай Иванович. И как-то неловко себя чувствовали оба - и я, и, видно было, батя тоже. Нелепая ситуация: с родным отцом в разные стороны разошлись в самой, казалось бы, компанейской обстановке.

Уже май наступил, тепло, свет всю ночь держится. Эта пора весной среди рыбаков самая любимая. Солнце еще заходит ненадолго, погружая пространство в сиреневую дымку, воздух становится тихим, проницаемым для звуков, слышно курлыканье перелетающих куропаток, голоса рыбаков далеко разносятся по льду. Берег уже оттаял, почки набухли на березах, и верба выпустила свои бархатные, нежные кисточки. Лед на озере еще бел, с черными кругами разросшихся лунок, вытаявших веток и зимнего мусора, готового уйти на дно. Эти первые белые ночи, уже по-летнему светлые, а окружающий пейзаж еще почти зимний, и это создает ощущение неповторимости своего места под солнцем, своего края, своей мурманской судьбы, за которую простить можно многие беды и ущербы уже с горки идущей жизни. Что говорить, не много у Севера достоинств, которые могут компенсировать неудобства жизни на самом краю земли, но весенние белые ночи на озере - безусловно, одно из них.

Батя это понимал и ценил. Всеми силами сопротивлялся переезду, который, выйдя на пенсию, замыслили и осуществили многие из его друзей. Даже мама была сторонницей переезда на юг. Но батя сказал: "Нет", - и больше обсуждать эту тему не собирался. Они остались в Мурманске до самых последних дней, и тогда казалось, что дни эти никогда не наступят.

И вот на озере... Как это случилось, что мы с ним расходимся в разные стороны? Какие-то непонятные пожарные уводят его в губу, где он никогда не ловил, и он покорно идет с ними по своему любимому Пуру, грустный, потерянный, будто не радует его заполярная весенняя рыбалка.

Они удалялись втроем, с волокушей, на которую нагрузили свои пожитки. Волокушу тащил крепко сбитый осанистый парень моих лет - мне уже тогда за сорок было. Я подумал, что он и есть Николай Иванович, хотя лица его не разглядел. А мы с легкими рюкзачками двигались в свою сторону - немного растянувшись и след в след: таков не нами заведенный порядок: идущий сзади ступает на уже проверенный товарищем лед,

Их трое и нас трое. Может быть, потому и идем в разных компаниях, что для одной машины много, не влезли бы, промелькнула утешительная мысль. Но тут же вспомнилась, что это имя, Николай Иванович, еще раньше упоминалось родителями в достаточно своеобразных обстоятельствах. Может, это кличка такая у людей определенной профессии?.. И теперь, когда они его называли, меня охватывали подозрения в чистоте состоявшегося знакомства.

Клевало неплохо - мелкий сижок в основном. Но нет-нет да и крупный схватит - точно подарок тебе. И сразу мир меняется: черный круг лунки, леска, натянутая, как струна, впрыск адреналина - азарт, охота. Ловили на леску "ноль один". А тут вдруг рыбина чуть не на кило попадается. Коля Меркин, еще новичок в рыбалке, очень тогда переживал. Свою удочку бросал и наблюдал, болел за меня, как я вывожу эту подарочную рыбину. И потом поражали меня и согревали его чистосердечие и простота - то, как светился он радостью, если удавалось ее вытянуть, и она шлепала по льду плотным телом. Ни зависти, ни обиды, ни расстройства, что не у него клюнуло.

К утру батя нашел нас на озере, поглядел на улов. У них также ловилось, но что-то в глазах его особой радости не было, будто зыбь полярного неба в них отражалась, думка какая-то залегла... Заметно было, что он устал. И верно, за семьдесят уже батяне, бегут годики, и сколько еще осталось радоваться весне, озеру, рыбалке?.. Тогда я не знал сколько, никто не знал... Я подумал, что бессонная ночь все же повлияла на его самочувствие. Но оказалось, что не только в этом причина. Местные обстоятельства сыграли свою роль. Друганы его перепились до безобразия. Николай Иванович буйствовал, скандалил со своим другом, чуть до драки дело не дошло. Отцу удалось их успокоить, разнять. Потом на лед пошли пьяные, и Николай Иванович провалился, чуть не утоп, бедолага. Пришлось им вдвоем его вытаскивать, а он здоровый, лось, еле выволокли. Второй пожарный тоже вымок, теперь у костра лежат, оба сушатся.

- Он что, запойный, твой Николай? - спросил я

- Да нет, не замечал. Расслабился на природе. Работа у них все-таки нервная.

Я возмутился:

- Батя, ты не находишь, что они, как сволочи, себя ведут? На твоей машине приехали, нас с тобой развели, напились, скандалят.

- Что же теперь делать, не бросать же их.

- Давай, я схожу, разберусь.

- Да нет, я уж сам как-нибудь. У них какие-то неприятности в конторе, что-то случилось, не говорят. Отношения выясняют, ругаются. Того, второго, не слушает, только меня. Тот с ним и не справится.

- Ну и фрукты они у тебя. Оставь их на хрен, перебирайся к нам.

- Неловко как-то, с ними приехал, будто бросаю их...

- Ну и бросай.

Батя чайку попил, сказал, что ушицу сготовил, на нас хватит, на берегу-то уютней располагаться, чем на льду. Позвал к себе ушицу похлебать.

Солнце уже взошло. Сняв шапку, он подставил лицо под его лучи, посидел так пару минут с закрытыми глазами, улавливая теплоту. Потом поднялся и, глядя на солнце, улыбнулся:

- Надо рыбку ловить, пока ловится.

Кивнул нам и пошел по льду, сильно раскачиваясь из стороны в сторону. Но не горбясь. Молодец еще, старый, а силы есть - подумал я. И не знал, что болезнь уже прокралась в него и начала разъедать внутренности. Оставалось ему полгода.

Их пристанище на берегу виднелось вдалеке. Желтый навес светился от солнца, но людей было не разобрать, за тентом находились, только костерок чуть дымился.

Тот, другой, Николай Иванович, которого я помянул, не в пример этому, был открыт, как книга. Родители, уезжая в отпуск, меня предупредили: к ним обратились из органов и попросили ни больше ни меньше, ключи от квартиры на время их отъезда. Дом, мол, в порядке будет, под надзором, просто в нем иногда будут встречаться какие-то люди. Встречаться по делу... Повеяло романтикой, но при внимательном взгляде стало ясно, что встречаться в доме будут элементарные осведомители, добытчики, рассказывая своим кураторам, каких червячков они добыли для питания родного ведомства. Я, помню, сморщил рожу. Но батя сказал, что это не обсуждается - такая, выходит, была тональность их общения. Да и квартира будет под надзором, они это гарантируют. А то, что я могу прийти из рейса - для них не причина отказа. При мне они приходить не будут, про пароход мой он, тот Николай Иванович, будет знать. Через кадры, надо думать, ему сообщат... Интересная ситуация. Как я теперь понимаю, они неплохо устроились: и следили за нами и у нас же дома червячков глотали.

После суматошного прихода и встречи с друзьями я спал утром в квартире мертвым сном. И будто мне сон снился, что кто-то ко мне лезет... В замке заскрежетал ключ, заскрипела, открываясь, дверь. Я проснулся и увидел солидного крепкого мужика, по-свойски входившего в квартиру. Обнаружив меня, он удивился, и сказал, что сейчас уйдет. Я понял: кто-то в их службе прокололся, не предупредил, что я на берегу. Но мне было интересно с ним пообщаться. Я попросил его подождать в другой комнате. Быстро привел себя в порядок и поставил чай. От водки он отказался: "Спасибо, я на службе", - так и сказал, "на службе", хотя был без формы и никак мне не представился. Но я был так плох после вчерашнего прихода, что налил себе рюмку и выпил один. Помню, весь еще в заботах прихода, я ругал береговое начальство, по вине которого у нас появились какие-то проблемы, а он слушал благожелательно, задавал вопросы, интересовался фамилиями. В это время кто-то постучал в наружную дверь, и Николай Иванович рванулся, на полуслове прервав речь. Очень резво, видно боялся, что лицо стукача увижу и, не дай бог, признаю после, разоблачу. Но я его беспардонности поразился: ни извинения, ни объяснения - как у себя дома. Только растерянность на лице отразилась, испуг, что прокололся. Грешные мы люди: помню, его страх обрадовал меня - тоже живой человек, хоть и из железного ведомства. Но потом, когда они мне визу закрыли и всякие проблемы с оформлением начались, я лишний раз поразился их наглости: у нас в доме обитают, какие-то дела творят и меня же еще и преследуют, как иноверца. За квартиру, естественно, они не платили. Мне даже иногда хотелось, чтобы нас обворовали. Как бы, интересно, они себя тогда вели?

Подледный лов привлекал много народу. Озеро Пур, так же как и два Сола - Большой и Малый, считаются в у мурманчан "пенсионерскими". Лед был заполнен рыбаками. Особенно черно от них было на "банках", возвышениях на дне, где обычно питался сиг. Скопления рыбы и людей были как бы симметричны, разделенные осевой линией льда.

Я решил воспользоваться отцовским приглашением и посетить их пристанище: поглядеть там обстановку, а если осталась, хоть ушки похлебать, отец классно ее готовил, - и пошел, с осторожностью ступая по весеннему льду. Батя сидел на льду метрах в ста от берега, ко мне спиной, и я, пока шел, видел, как он вытащил пару рыбок.

Озеро Пур имеет среди рыбаков добрую репутацию. На нем всегда рыба ловится - мелкий сижок, окунь, налимчик. О большой рыбалке речи, конечно, нет, но для пенсионеров, которым далеко ходить не по силам, в самый раз. Название озера я относил к непонятным финским, саамским словам, которые часто встречаются в округе, но, поскольку сами финны и саами, как я выяснил, тоже перевода не знали, так и остались для меня Пур, Сол, Печь самостоятельными словами, обозначающими озерные пейзажи, каждый со своим колоритом. Но однажды я нашел названию "Пур" перевод: в Библии: в истории о том, как Эсфирь по научению Мордохея спасла свой народ от уничтожения, "пур" означает жребий. После, когда отношения выяснились, это название показалось мне знаменательным. И в прямом и в переносном смысле речь шла о спасении. И о жребии, который выпал каждому из нас.

Не тревожа отца, я вышел на оттаявший бережок.

Пожарные под тентом лежали у костра и разговаривали. Бутылка с водкой стояла у рюкзака, воткнутая в мох. Один из них грел босые ноги у костра, другой, накинув на плечи куртку, раздет был до трусов, развесил тельняшку на согнутой ветке, сушил сапоги и кальсоны. Я решил, что это и есть "наш Николай Иванович", который провалился в лунку. Накачан он был крепко. Мышцы на животе вырисовывались квадратами, так и играли при движении.

Ведомый любопытством, я решил обойтись без ухи, обошел их по дуге, чтобы не светиться, и прилег за брусничной кочкой по другую сторону тента. Я вклинился как бы в середину разговора и не сразу понял, о чем они говорят.

...Тогда мы даже предположить не могли, что пришедший на смену Андропову и Черненко Горбачев сможет так кардинально повлиять на жизнь страны. Тот двуличный, выхолощенный мир, в котором мы жили, представлялся вечным и незыблемым. Казалось, никакая сила не сможет его сдвинуть, поколебать. Но госбезопасность тогда, как ей и положено, являлась самой информированной структурой страны. И какие-то новые движения в ней уже начались.

Крепко поддатые друзья беседовали неторопливо, иногда умолкали, и тогда слышно было бульканье из бутылки. Один из них выступал в роли обвинителя, другой оправдывался и терпел. Как я понял, обвинителем был Николай Иванович.

- "Был у майора Деева товарищ, майор Петров. Дружили еще с гражданской, еще с двадцатых годов", - с расстановкой произнес сипловатый, прокуренный голос, и мужики, посмеиваясь, чокнулись кружками.

- Что ты корчишь из себя алеута, - сказал Николай Иванович и, глотнув, стал закусывать ухой. Бойко заскребла ложка по алюминиевой миске, и я понял, что мне вряд ли что-то останется... - Ты такой же хлам, как и я, не изображай из себя праведника. Всем нам конец, никому не усидеть. И поделом.

- Шутишь. "Ничто нас в жизни не сможет вышибить из седла! - бравурно прозвучал голос напарника, - такая уж поговорка у майора была".

Я вспомнил эти стихи Симонова про двух друзей-майоров. Их учили наизусть в школе.

- Не хер и фигура - майор. Ты же видишь, с генералов головы летят. На этот раз круто размахнулись.

- Перестань, Николай, не раскисай. Пока мы вместе, нас не одолеют - мало ли какой базар идет...

- Тебе все равно: приехал - выпил... Ухи похлебал - и больше его не видел... А я веду, и чем дальше, тем больше понимаю, что весь в дерьме. Пора расплачиваться.

- Честно, ты долбанутый сегодня. Не хрен было тебя из проруби вытаскивать - под лед бы поглубже затолкнуть, чтобы не каркал, - жестко пошутил напарник, любящий Симонова.

- А кто вытаскивал-то? - он и вытаскивал. Ты понял, какая картина? Я его утопить хочу, а он меня спасает. Хотя понимаю, что они честнее нас и всего гребаного отдела. Мы мертвяки, ты понял! Растлеваем людей, кормимся доносами, плодим стукачей и сексотов. Иди, пиши, в зачет пойдет.

- Дурак ты стоеросовый. На, выпей и заткнись... Отодвинь, у тебя сапог задымил...

- А он живой, ты понял?.. Мы держиморды, опричнина у системы, у этих воняющих маразматиков! - распалялся Николай Иванович .- Из одной кружки пьем сегодня, из его котелка уху хлебаем вместе, а отчет писать будет каждый по отдельности. И я про него, и ты про меня.

- А ты про меня, - поддакнул напарник.

- Я же в дом к ним вхож, жена его на стол накрывает. Глаза, как у матери, - не обращая внимания напирал Николай. - Что бы мать моя сказала, если бы знала правду! Да она прокляла бы меня. И правильно сделала бы. Я, как последняя гнида, за ними слежу, хлеб свой отрабатываю, а сделать ничего не могу. Охренеть можно от нашего ведомства. Не могу больше. Ты хоть понял, дуболом, что он с сыном приехал, а пошел с нами? Стоянка всего четыре дня, сына не видел, а пошел с нами, друганами своими, а с кем - не знает, какие мы друганы. Это кому сказать!

- От такой жизни хоть в прорубь! - подначил его напарник и пропел сипловатым голосом: - "Наша служба и опасна и трудна..."

- Ты что, угрожаешь мне? - спросил Николай Иванович.

- А чего тебе угрожать, ты не мальчик. Думаю, что проспишься. Завтра сам от своих слов откажешься.

- Пошел ты знаешь куда!

Я осторожно поднялся и покинул свое лежбище, чтобы не быть застигнутым.

У моря свой календарь: время делится не на месяцы или недели, а на рейсы. В те годы мы постоянно ходили к Южной Георгии, в море Скотия. Два месяца двадцать дней - рейс вместе со стоянкой, вот тебе и цикл, "морской месяц". В два с лишним раза быстрее жизнь бежала, чем на берегу. То есть, в два раза меньше ее оставалось. Потом, уже после смерти отца, десятки раз вспоминая последнюю рыбалку, я по настоящему понял, что потерял: тогда друганы эти отняли у меня самое дорогое, что в жизни оставалось, - последние, считанные часы с отцом.

Через полгода отца не стало. Ушел он спокойно: терпеливо переносил боль, к себе, к душе своей, никого не допускал. Умирал один, хотя мы были рядом.

На похоронах отца я этого Николая Ивановича только и разглядел.

Когда тело опустили в могилу, первая, самая тяжелая, часть похорон была завершена.

Многих уже хоронить приходилось. Так всегда на погребении бывает: отпускает сразу, как только тело оказывается в земле. Будто ушло оно из видимости, и для всех - и для него и для нас - началось иное существование.

Мама, накаченная анаболиками, немного не в себе была, людей не узнавала и молчала все время. Я уже пугаться стал, что случится то же, что и после смерти ее первого сына. Известная в нашей семье история - еще до войны дело было. Его отравила домработница. Квартира пропахла уксусной эссенцией, малыш корчился в люльке. Пока отец бежал с ним до больницы, умер на руках. Домработница исчезла - куда-то сбежала и больше не появлялась... Почему? За что?! Полный мрак. В страшных постперестроечных книгах рассказывалось, что подобные методы устрашения применялись "органами" перед войной... Мама в шоке была, речь отнялась, полгода не говорила. Отец неимоверными усилиями вывел ее из ступора.

Теперь, слава Богу, обошлось. В кафе "Театральном", где проходили поминки, мама начала узнавать людей и адекватно им отвечать. Народу было много. Обращая глаза к столу, я встречался взглядом с осанистым темноволосым мужиком с короткой стрижкой. Где-то мы с ним встречались. В перекуре он сам подошел ко мне и заговорил. Обращался так, будто мы были давно знакомы, - но я его не узнавал. И какая-то неуверенность проскальзывала в его интонациях.

Мы снова расселись по своим местам, и его взгляд часто останавливался на мне, словно ждал продолжения...

- Скажи, чтобы музыку сделали тише, - попросил я кого-то через стол. И он охотно поднялся и пошел распорядиться.

- Это кто? Из мореходки? - спросил я у мамы.

- Ой, что ты! Это же наш Николай Иванович, - с теплом в голосе произнесла она. Впервые за вечер ее слова обрели эмоциональную окраску.

Мужик еще пару раз подходил ко мне, о чем-то незначительном разговаривали. И мне все казалось, что он хотел сказать о чем-то большем, чем говорил. Я не заметил, как он ушел.

Время шло тогда с удивительным напором. Как из ушата поливало застоявшихся граждан сенсационными разоблачениями. Отмена цензуры, "Архипелаг Гулаг", "Огонек" Коротича, фильм "Покаяние", исповеди стукачей и гэбэшников. Заседания Верховного Совета собирали перед экранами народа не меньше, чем самый крутой боевик.

Николай Иванович долго не давал о себе знать. Потом появился, стал часто звонить маме, собирался в гости... Но не пришел. Просил сообщить, когда я буду на берегу.

- Я сказала, но телефон давать не стала без спросу.

- Можешь дать. Ты хоть знаешь, кто он такой, твой Николай Иванович? - неприязненно спросил я.

- Папа в конце сказал, но я не верила. Он добрый, хороший человек, это видно. Ты его не суди, в жизни по всякому бывает.

- Хороший, лучше некуда, - пробурчал я.

- Папа догадался об этом на последней рыбалке. Не знаю, что уж у них там произошло...

Догадался, а мне не сказал... Или понимал, что я знаю?

Мы жили рядом, и мама приходила каждый день.

- Не звонил? - от порога спрашивала она. - Он хочет с тобой встретиться один на один. Он свой телефон просил передать.

- Зачем мне его телефон? Ты ему мой-то передала? Пусть звонит, договоримся.

- Я его не пойму, он будто чего-то стесняется. Ты бы позвонил ему сам.

- С какой стати? Ему надо, пусть он и звонит.

Через какое-то время опять:

- Утром звонил Николай Иванович. Выпивши был, хочет с тобой встретиться. Голос в трубке дрожит, говорит, что такого тебе порасскажет, почище чем в "Огоньке". - она понизила голос и растерянно посмотрела мне в глаза: - Знаешь, Борик, он плакал...

На разговор с ним я так и не вышел. Маме он позванивал и передавал мне привет. Я подумал, что зреет человек, созреет - позвонит сам. Но мама при встрече спрашивала:

- Не звонил? - И услышав отрицательный ответ, горестно качала головой: - Места себе не находит. Так мается человек.

Она его жалела.

В моей же квартире иногда случалось так: кто-то звонил и, дождавшись ответа, клал трубку. Жена несколько раз, упорно сверля меня взглядом, ревниво извещала: "Опять звонили и молчали". Она думала о своем.

Его звонка за время стоянки я так и не дождался. Ушел в рейс со странным чувством недоговоренности, недосказанности. И когда в следующий приход только собрался поинтересоваться его судьбой, мама, словно догадавшись, сказала:

- Нет, больше не звонит, не заходит. Видимо, нашел человек свое место.

Мама, будто священник, отпустила ему грехи.

Фото:
Писатель и моряк Николай Блинов.
Фото:
Писатель и моряк Николай Блинов.
Фото:
Писатель и моряк Николай Блинов.
Фото:
Писатель и моряк Николай Блинов.