«…Александра Ивановича мы потеряли уже в Болгарии. После короткой сшибки нашего патриарха и предводителя мурманского писателя Виталия Маслова с поэтом Виктором Тимофеевым (спор шел о том, кому оставаться на тот случай - вдруг Александр Иванович проедет на попутке и разминется с автобусом - «Я говорю!» - «А я говорю!» - «Вы должны!» - «Нет, вы должны!» - все это было похоже на оголенный провод, сыплющий искрами). Маслов сдался и уехал искать Александра Ивановича. Тимофеев остался…»

Реальный эпизод из Славянского хода Мурман-Черногория, рассказанный знаменитым историческим романистом Дмитрием Балашовым в повести «Любовь», как мне представляется, чрезвычайно показателен, для Тимофеева характерен. Да, он может быть очень резким, непримиримым, до крайности неуступчивым. Даже с самыми близкими людьми, с друзьями. Виталий Маслов - куда уж ближе! Вместе - долгие годы: плечом к плечу создавали областную писательскую организацию, затем возрождали праздник славянской письменности. А когда болгары в знак благодарности за чествование Первоучителей решили наградить их высшими в этой стране орденами - Кирилла и Мефодия, дружно отказались. Взамен попросили памятник. Именно так появились в центре Мурманска бронзовые солунские братья - точная копия памятника в Софии.

С Виктором Леонтьевичем мы знакомы уже почти двадцать лет. Я видел его разным. И предельно жестким, и лирически теплым, душевным, видел и в минуты гнева, и в печали, и в радости… Что всегда его отличало - рядом с резкостью, постоянной готовностью к нелицеприятному, без поддавков, «от ножа», разговору о литературе и жизни в нем жило и всегдашнее желание помочь, протянуть руку, поддержать в трудный час. Таков он в общих писательских поездках: и по миру - от Мурманска до Черногории, и по России, и по родному Кольскому краю - от Териберки и Полярного до Варзуги и Умбы. Таков и на занятиях областного литературного объединения Союза писателей России, которые последние семь лет мы ведем вместе. Он никогда не отказывал в помощи молодым, начинающим поэтам - ни в консультации, ни в подробном, построчном разборе стихов, ни в рекомендации в Союз писателей. Что касается последнего, то так было и со мной, и совсем недавно, когда рекомендация понадобилась двум поэтам-мончегорцам - Вадимиру Трусову и Григорию Сыпко. Тимофеев, забирая книги ребят, которые еще предстояло прочесть, спросил только:

- А сколько у меня времени в запасе?

- Две недели, не больше…

Ответил почти без раздумий:

- Сделаю.

Пожалуй, все знающие его горожане воспринимают Тимофеева как коренного мурманчанина. Между тем это верно лишь отчасти. Он действительно коренной, стал таковым и нас своими стихами, отношением к городу утвердил в этом мнении. Но родился не здесь - на Украине, в крестьянской семье. Рано стал сиротой - отец умер, когда Виктору было восемь лет. Мать воспитывала двоих детей одна.

На Север приехал в середине пятидесятых: окончил среднюю мореходку, ходил штурманом на судах «Мурмансельди». С 1964 года - журналист: работал и на радио, и в газете, и на телевидении. И все эти годы писал стихи - публиковался уже с начала шестидесятых. Его первый стихотворный сборник «Ритм моря» увидел свет в книге «Искренность», собравшей под одной обложкой стихи четверых поэтов-мурманчан: Виталия Исаенко, Владимира Петруничева, Александра Шепелева, Виктора Тимофеева. Как видим, из той четверки в серьезного писателя вырос только Тимофеев.

Именно он рассказал нам о Мурманске как о городе изначально морском, «мачтовом». Главный город края в его знаменитом стихотворении живет на стыке реальности и мифа, отчетливо напоминает порой гриновский Зурбаган, не зря в тексте упоминается сказочное лукоморье:


Немало по всей России

мест, где шумят леса.

Сосны стоят, как мачты,

ветки гудят, как ванты,

и в парусах роса.

Сосны мечтают о мачтах.

Мачты мечтают о море.

А мальчики всей России мечтают увидеть тебя.

Стоишь ты в конце лукоморья,

мой Мурманск, мой мачтовый город,

и ветры, посланцы Гольфстрима, про море тебе трубят.

В первых сборниках, увидевших свет во второй половине шестидесятых - «Ритм моря», «Площадь Пять Углов», «Роза тревог», - Тимофеев, по словам известного поэта и критика Станислава Золотцева, «то резко уходил от темы моря к родной деревне, традиционно воспевая ее устойчивость, то вновь спешил к ледяным берегам, к взволнованному, подчас чрезмерно патетичному, в архиромантическом духе, воспеванию рыбацких будней». Как справедливо отмечал критик, по-настоящему поэт обрел свой голос к середине семидесятых в книге «Ветка молнии», где «две любви, земля и море, сливаются в единую метафору сыновнего ощущения беспредельности и неразрывности облика Родины… Образы поля и полярного простора… по-прежнему присутствуют почти в каждом стихотворении Тимофеева, но на их основе он создает картины единения стихий, монолитности духа и материи, мысли и дела…» По мнению Эдуарда Лявданского, уже в самом названии одноименного стихотворения «заключено романтически окрашенное чувство жизни. Молния, соединяющая надбытное (те миры, «что далеко за тучами») и земное («что цветет на земле»), - только миг, мгновение в бесконечности бытия…»

Но в первых книгах Тимофеева большая часть стихов - о море; это - плотный каркас, стержень, на котором держится поэтический мир молодого автора. Его флотские вещи, с которых он начинался как поэт, - это стихи напряженного действия, динамики: «в каюту я входил и падал», «пальцы, с вечера сведенные, никак не мог я разогнуть», а «мышцы ныли и бугрились, взбухали силой и теплом».

Романтик? Безусловно! Но - особый, с прикладным, промысловым уклоном. Из тех, кто за мечтами не забывает и трудиться - на совесть.

Таков герой его ранних морских стихов. А море какое! Неспокойное, штормовое. Преодоление - очень важная составляющая для понимания сути взаимоотношений поэта и моря. Поэт и его герои в море влюблены безоглядно, но разве жизнь их морская - одна лишь юношеская романтика? Море для них - это и борьба, и неизбежные будничные тяготы, и преодоление стихии - невзгод, порождаемых ею. Здесь-то, в столкновении любви и борьбы с предметом этой любви, и возникает напряжение, здесь заключен внутренний драматизм происходящего.

Преодоление - и самого себя, и моря, которое испытывает человека на прочность, проверяет, экзаменует его. Экстремальные, пограничные (между жизнью и смертью, как в стихотворении «Матросский нож») ситуации в море не редкость. В том числе из-за привычной, однообразно трудной рыбацкой жизни «носом на волне», в замкнутом пространстве корабля с надоевшим за плавание кубриком, изматывающими авралами - там, «где соль, бессонница, соляр», где «выпит весь одеколон» и где «черствый хлеб едят».

Яркое описание того, как поэт впервые читал публике «Матросский нож», находим в тимофеевском недавно увидевшем свет сборнике воспоминаний, очерков, стихов «Мурманской роман». Интересно, что произошло это в присутствии прозаика Михаила Годенко и знаменитого поэта-фронтовика Сергея Наровчатова. «Дали мне слово. Я совсем заробел. После затяжной паузы собрался с духом и громко-громко прочитал: «За голенищем матросы носят нож!» Кабинет сотрясся смехом. Один из слушателей потом признался, что ему показалось, что я сейчас для усиления эффекта выхвачу шкерочный нож. Годенко добродушно и приветливо улыбался…»

Морских стихов у Тимофеева не счесть, есть и поэмы. «Родное море» поэта - «честное, прямое». Это и некий идеал, пример - чистое, отвергающее скверну пространство. Оно не сживается с грязью, мусором и в этом - твердо: «очищается от мусора, бревна, бочки на берег выносит...». До свойства, которое для моря естественно, человеку еще нужно дотянуться, дорасти.

В юности, рассказывая о близком сердцу каждого моряка моменте возвращения домой, он обмолвился: «мы привыкли, мы все поборем, что ни встретим на белом свете». Имел в виду, конечно же, обычные моряцкие беды на пути в родной порт - «промокший ветер» и «шторма грозные лапы». Сейчас эти слова воспринимаются несколько иначе, чем в 1963-м, когда были написаны. Проблемы, с которыми столкнулись и вся Россия, и ее флот (военный, торговый, промысловый) в постсоветском пространстве, несопоставимы с теми, что волновали моряков 60-70-х. Очень хочется, чтобы импульс преодоления, что всегда присутствует в стихах Тимофеева, не угас. Нам нужны силы, чтобы пережить безвременье, в которое страна окуналась в девяностых. Опять же хочется, чтобы Виктор Тимофеев, как это иногда бывает с настоящими поэтами, оказался провидцем в самом известном своем стихотворении, чтобы Мурманск снова стал подлинно, без оговорок, мачтовым:


Мой город!

Из разлуки вновь корабли придут!

Словно леса России

встретит их в дымке синей

мачтовый лес в порту.

А вот - без всяких мифов, хорошо знакомая любому из нас, мурманчан, средняя мореходка:


Чайки над заливом закричали,

В штормовой готовятся полет,

И глядят с восторгом мурманчане:

Дом-корабль по городу плывет…

Как отчасти справедливо отмечал товарищ Тимофеева по поэтическому цеху Александр Миланов, у автора «Мачтового города» «нет лирики, так сказать, чистой воды. Он стихотворение конструирует, строит, как строят дом, возводят фундамент, стены, крышу, строит не для того, чтобы любоваться зданием, а с целью проживания в нем. Крестьянская основательность и добротность такой постройки вызывают уважение…».

Отдельный аспект - тимофеевская публицистика и борьба с послекоммунистическим режимом на рубеже веков, редакторство в оппозиционной газете «Славянский ход». Тут он не сдерживался, не жалел яростных, гневных слов в адрес тех, кто в смутное время застолбил место при власти. Откровенно, без прикрас, с искренней болью за родную страну. Здесь помощником стал и поэтический дар. Публицистических стихов Виктором Тимофеевым написано немало. Но мне все же ближе его лирические вещи, не газетные, чуждые духа прокламаций и маевок. Среди них есть подлинные шедевры. Одно из его ранних, 1962 года, стихотворений о любви я помню наизусть:


Ты вся осталась позади,

и все - что не было и было -

охапкой желтых листьев сплыло -

такие шли тогда дожди.

Я все забыл. Не в пору мне

ворочать память поминутно,

и не в обиде дело - нет! -

тебя лишь добрым помянул бы, -

но жил я белкой в колесе,

меня порой ломало, било -

и все, что не было и было,

теряло вес, теряло след...

И я теперь живу ровней...

Но вдруг - в троллейбусе, случайно -

тот запах, смутно различаемый,

с других волос придет ко мне…

Так что не соглашусь я с Милановым. Есть у Тимофеева лирика «чистой воды», есть. Как без нее!

Его стихи последних лет, если отложить в сторону публицистические, исполнены спокойствия и мудрости. Он не столь безоглядно резок в оценках, сдержан, обстоятелен. Чем-то напоминает древнегреческого философа преклонных лет - всезнающего, не склонного к суете и острым проявлениям чувств.


Что я видел? Все я видел.

Все я ел и все я пил.

Пел. Смеялся. Ненавидел.

Верил. Мучился. Любил.

Жизнь... Взойдя уже на крышу,

не черню и не белю,

но - все меньше ненавижу

и все более - люблю.

Интересно, что стихотворение это называется «В смуте». Очевидно, что название относится не к внутреннему состоянию лирического героя Тимофеева (читай - поэта: поэт и его лирический герой здесь, по сути, тождественны), но к времени, в котором тому довелось жить.

Поэту сегодня семьдесят. Дай ему бог новых стихов. Дай бог сил пережить ту смуту, то странное состояние, в котором находится сегодня родная страна…

Фото:
Дмитрий КОРЖОВ