Часовыми у алтаря памяти и скорби апатитчанки Любови Антоновны Гаевской стоят маленькая кукла Люсенька с фарфоровой головкой и детская чашечка. Трехлетняя девочка получила их в подарок от папы 19 июня 1941 года на перроне Варшавского вокзала в Ленинграде. За несколько дней до начала войны он проводил жену с дочерью в отпуск, отправив к своим родителям в белорусскую деревеньку под Витебском. Только чудом можно объяснить то, что Люсенька и чашечка сохранились во всех тех чудовищных испытаниях, которые выпали на долю маленькой девочки и ее мамы. И если бы не это чудо, не преподавала бы долгих пятьдесят три года словесность в Североморске, а затем в Апатитах любимая школярами многих поколений Любовь Антоновна, не вырастила бы с мужем троих красивых детей, не стала бы бабушкой четверых внуков.

Зарево над деревнями

Как объявили войну, Любочка, которой не было еще четырех, не запомнила. Но помнит, что через несколько дней после их приезда бравым маршем через деревню пошли солдаты, которые весело и громко переговаривались на незнакомом языке. Появились полицаи, старосты. В лесах - партизаны. И спустя короткое время запылали избы и целые деревни - фашисты мстили тем, кто помогал партизанам. Однажды поднялось зарево и над домом родственницы в соседней деревне: кто-то донес, что накануне ночью партизаны разжились там хлебом... Вот с этого, с материного воя-плача над пепелищем избы, в которой заживо сгорела заменившая ей маму тетя, и начался для девочки кошмар войны.

- Люди целыми деревнями стали сниматься с места и уходить в леса, - вспоминает Любовь Антоновна. Слезы катятся из ее глаз, которые вновь видят тот большак, по которому движутся сотни людей, гонят скотину, везут телеги с добром. - Им казалось, что там, в лесу, они смогут переждать войну. Над нашей колонной на низком, бреющем полете пролетели немецкие самолеты. Половина стариков, женщин, детей так и остались лежать на этой дороге, разбрелись лошади и коровы, брошенными остались телеги с пожитками... Мы с мамой скатились в канаву и переждали налет. А потом пошли дальше с теми, кто остался в живых. Остановились в большом лагере, где уже бедовали жители нескольких деревень. Это было весной 1942-го.

В партизанах

Так началась партизанская жизнь. Впрочем, сам партизанский отряд имени Серго Орджоникидзе базировался в другом месте, однако связь с ним поддерживали постоянно. Любина мама, Мария, частенько выполняла роль связной, разведывала обстановку и приносила ценные сведения. А от партизан беженцы время от времени получали то зерно, то хлебушек...

Минуло примерно полгода, и однажды случилось страшное. Полицаи вывели на лесной лагерь немцев. Мария в тот день ушла на очередное задание. Любочка помнит, как вытряхивали страшные чужаки из чемодана мамины платья, втаптывали в снег фотографии, как хрустела под сапогом фашиста куколка Люсенька: она тогда была красавица - в нарядном платье, с длинными золотистыми волосами. Помнит, как кричала, когда ее пытались оторвать от дерева: «Немчики, оставьте меня! Как же мамочка вернется, а меня нет». И ее... оставили.

- Решили, что все равно замерзну, так зачем возиться, - говорит Любовь Антоновна. И снова вспоминаются звездная ночь, трескучий мороз, черный лес...

- Я шла по конному следу немцев, которые увели всех наших куда-то к речке. Сначала звала маму, потом - немцев... Мне было уже все равно, кто меня найдет, настолько было страшно и одиноко.

Сколько бродила по звенящему от мороза лесу маленькая девочка, трудно сказать. Два раза туда и обратно переползла по скользким бревнам через не замерзшую еще речку. А потом на нее наткнулись партизаны, которые тащили к себе в лагерь пушку. Взяли девчушку, укрыли чем-то, и она сразу заснула. Проснулась в лесной деревушке, где базировался этот отряд.

Ее поселили к бабульке, которая заверяла, что мама непременно найдет Любочку. И вот чудо - мама ее нашла. Страшно представить, что пережила Мария за эти три дня. Вернувшись к месту, где оставила дочку и односельчан, обнаружила лишь следы пребывания фашистов и затоптанную в снег Люсеньку, у которой невредимой осталась только фарфоровая голова. Мать положила куклу за пазуху и отправилась на поиски людей. Партизаны, к которым она вернулась, сказали, что всех, кого увели, фашисты расстреляли на берегу той самой речки, через которую перебиралась Любочка...

- С тех пор, как мама меня нашла, кажется, она потом уже никогда не отпускала моей руки. Если погибать, так вместе, - говорит собеседница. А слезы текут не останавливаясь.

Остров спасения

Вновь сбились в кучку в белорусском лесу оставшиеся в живых после бесконечных облав люди. Так, в постоянной борьбе за жизнь, в смертельном страхе за близких, в горе от приходящих известий о зверствах фашистов в оставленных деревнях, прошел еще год с лишним. Весной сорок четвертого, когда уже была потеряна связь с партизанским отрядом и из большого когда-то лагеря беженцев остались всего четверо человек, решили во что бы то ни стало прибиться еще к кому-нибудь, иначе не выжить.

Пробираясь по лесу, наблюдательная Мария заметила: вроде путь какой-то обозначен сломленными веточками на деревьях. Так и нашли они других бедолаг, стало их одиннадцать человек, а руководителем - одноногий инвалид-учитель. Ему удалось вывести земляков в более-менее безопасное место - на островок посреди бескрайнего болота, пройти куда можно было, только зная путь среди гиблой топи. Там и встретили до предела измученные люди освобождение своей не менее измученной Белоруссии.

Но сначала пришлось пережить последние, самые тяжкие испытания. Испытание полным неведением - наблюдая в редких вылазках за немецкими колоннами, люди решили, что оккупанты стягивают силы, чтобы окончательно утвердиться на их земле. Испытание голодом: за несколько месяцев они подчистую съели не то что ягоды и грибы, но и всю траву на островке... Огонь разводить было опасно и днем и ночью, лишь ненадолго разжигали его в глубокой яме. Держали над пламенем и кишащие червями куски конины - с одной из вылазок мужчины умудрились притащить шкуру и голову убитого коня да немного тухлого мяса... Как выжили бедолаги после такой «еды», одному Богу известно. А шкуру приберегли для зимы, решив соорудить из нее подобие новой обувки, старая-то за время лесных скитаний совсем сгнила.

Однако и тут полицаи их чуть не выследили. О приближении чужаков предупредило чавканье воды под сапогами, так что несчастные успели по приказу учителя прыгнуть в болото, оставив на поверхности только головы - за кочками. Это и спасло. Каратели с досады изрешетили автоматными очередями конскую шкуру и ушли. Люди вылезли из вонючей жижи, которую пили все эти месяцы, обсушились кое-как и поняли: остров спасения может стать островом погибели.

Отправили на разведку учителя и Марию. Казалось, их не было целую вечность... А потом они пришли вместе с мужчинами в незнакомой форме с погонами. Не зная, что за годы войны так изменилась форма красноармейцев, люди решили, мол, это фашисты наших захватили и заставили привести сюда. Но все стояли и покорно ждали смерти - «зато быстрее, чем от голода-то умирать». А это шло освобождение... Как хорошо, что дождалась его маленькая Люба! И ее Люсенька, которая после «гибели» под сапогом фашиста получила новое тряпичное тельце. Это была весна 1944-го.

- Как они плакали, глядя на нас! - говорит Любовь Антоновна. - Вынесли всех на руках, дали одежку, стали кормить потихоньку, чтобы не навредить...

Другая жизнь

Потом Красная Армия ушла дальше на Запад, а белорусы принялись возрождать жизнь на пепелище. Мария с Любочкой вернулись на место своего Иванцово. До Великой Отечественной в деревне проживало 82 семьи. После освобождения там вырыли землянки представители семи семейств, в том числе Мария с дочерью. Дедушку и бабушку фашисты расстреляли, а из их тринадцати взрослых детей войну пережили только трое, Любочкиного отца среди них, увы, не было. То расставание на Варшавском вокзале оказалось расставанием навсегда.

В опустевший со смертью папы Ленинград Мария и Люба не вернулись. В 1945-м подались в Латвию, где жила единственная мамина родственница. Не поехали - пошли пешком, денег не было ни копейки. Добрались. Поселились на хуторе в 80 километрах от Риги. Там Люба выросла, окончила школу, потом в Риге выучилась на педагога. Там же вышла замуж за Виктора Гаевского, окончившего местное военно-морское училище. Вместе с мужем уехала в 1957 году в Североморск, где у них родились дочь и двое сыновей. А в 74-м Гаевские переехали в Апатиты.

Позади остались и 53 года учительства - славного, беззаветного, щедрого. Ушел из жизни Виктор Викентьевич. Разъехались с Севера, обзавелись семьями дети. Все толще книга памяти, но сторожат ее по-прежнему Люсенька и детская чашечка. Память и любовь сильнее смерти и войны.

Фото:
Люба с мамой и папой. Такими они были в 1941-м. Фото из семейного архива.
Фото: Кабыш Зоя
Любовь Антоновна Гаевская.
Зоя КАБЫШ, Апатиты