С Дмитрием Балашовым - знаменитым историческим романистом и ученым, в конце 50-х объездившим, собирая фольклор, вдоль и поперек наш Терский берег, мы познакомились в 1997-м на Международном православном славянском ходе Мурман - Черногория, предпринятом мурманчанами в честь 120-летия освобождения Болгарии от османского ига. Месяц провели в одном автобусе…

Неполучившийся человек

Балашов, как я успел почувствовать за время общения с ним, был из породы драчунов - всегда готовый броситься в схватку, отшить, дать отпор. И это при том, что в год, когда мы познакомились, ему исполнилось семьдесят. Могу себе представить, каким он был в молодости! Впрочем, и в семьдесят был он еще в силе - я не рискнул бы назвать его стариком: чувствовались в нем не старческие - мужские, мужицкие повадки. Родом из питерской театральной семьи, но закваска в нем жила совсем не интеллигентская, обличьем он скорее русского пахаря напоминал. Пахаря и воина. Неуступчивость, упорство, мощь (это при небольшом-то его росточке!). Сколько же в нем было жизни - дай бог каждому!

Но памятные, связанные с Дмитрием Михайловичем моменты хода начались грустью, с киевской пустоты. Так уж случилось, в Киеве нас никто не ждал, столица Малороссии встретила ход не просто прохладно, а никак. Ход длился месяц, и встречали нас в разных городах и странах по-разному, но короткое наше пребывание на Украине выдалось едва ли не самым безрадостным и горьким.

Приехали в два часа ночи. Подъехали к Союзу писателей - сторож слыхом не слыхивал ни о каком Славянском ходе, но, добрая душа, пустил внутрь, поставил самовар.

На душе - тяжко, да и измотаны мы были крайне долгой дорогой, перегон получился протяженный, едва ли не двенадцать часов кряду. Прошли внутрь Союза письменников. Прочно отпечаталось в памяти, как Балашов, присев на один из тамошних диванчиков, мрачно, опустошенно заметил:

- Вот живешь-живешь, что-то пытаешься делать. А в какой-то момент понимаешь, что это никому не нужно…

Позже в беседе со мной он скажет:

- Если рассматривать мою жизнь последовательно, то можно констатировать, что ни в одном звене она не состоялась. Я не закончил «Государей московских» - «карамзинский» цикл, как планировал, у меня не получился; не получился и мой свадебный цикл. Как журналиста меня быстро прикрыли, хотя я мог писать критические статьи, рецензии об архитектуре и живописи - это мне понятно и близко, но и это тоже не состоялось.

При том, что я - автор девяти романов (разговор состоялся в октябре 1997-го. - Д. К.), - продолжал Дмитрий Михайлович, - нескольких серьезных работ по фольклористике, сборника баллад, сборника сказок, двух сборников свадебных обрядов, при всем этом у меня внутреннее ощущение, что я - неполучившийся человек, который не выполнил ни одну из задач, которые мог выполнить…

Мое интервью с Балашовым тогда так и называлось: «Я - неполучившийся человек». Должен заметить, в этом его определении нет и доли кокетства, он говорил так абсолютно всерьез, предельно искренне. Как мне видится, в такой безоглядно суровой самооценке таится объяснение того, почему сделать ему удалось так много. Если взялся за что-то, хороший результат для тебя только один - максимально возможный. Балашов жил именно по этому принципу - всегда, и в семнадцать, и в семьдесят лет.

- Результативность нужно оценивать не из среднестатистических показателей, - жестко заметил он мне тогда, - а из того, что ты мог сделать. А раз мог, значит, должен.

Ни жалоб, ни стонов

Поражала неприхотливость Балашова, умение не замечать трудности, а их ведь было немало в нашем таком далеком, и технически, и морально очень нелегком походе. Месяц в автобусе - это и молодому человеку выдержать без сбоев ой как непросто, а когда тебе семьдесят и подавно. Но ни жалоб, ни стонов, ни какого-то неудовольствия условиями путешествия (одиннадцать ночевок в автобусе говорят сами за себя!) от Балашова мы не услышали. Он вел себя, как опытный воин, не замечающий трудностей, всегда готовый к общей, соборной, работе. Эта удивительная способность работать в команде, трудиться на благо общего дела, не требуя к себе особого отношения, не выделяясь - какое же это редкое качество для людей писательского мира! Амбиции, избыточное внимание к себе любимому тут обычное дело. Особенно, когда пришли уже и какой-никакой успех, и популярность… Но Балашов был иным, на него - действительно большого, серьезного писателя - словно и не повлияли миллионные тиражи и всенародная известность.

В Черногории, в Перасте - конечной точке нашего путешествия (именно здесь, в этом городе когда-то учились первые русские гардемарины, составившие позже костяк офицерского корпуса Петровского военно-морского флота), мы долго стояли - ждали мэра города. И рискнули с Дмитрием Михайловичем отлучиться на небольшой базарчик, расположившийся на местной набережной. Я уже немножко говорил по-сербски и помогал Балашову общаться с черногорскими торговцами. Мы купили тогда замечательные плетеные корзинки - затейливые такие, просторные, как будто специально для фруктов и вина. Отсутствовали недолго, но Балашов забеспокоился:

- Давайте пойдем быстрее, а то, боюсь, достанется нам от Маслова…

Момент тоже очень показательный, важный. Опять же, вызванный четким пониманием Балашовым сложности похода, своей роли в этой экспедиции, а также и того, насколько трудно приходится ее руководителю - замечательному прозаику-мурманчанину Виталию Маслову. В этом ощутимо и безусловное признание его старшинства (он и в повести о Славянском ходе «Любовь» без тени иронии неизменно называет Маслова «патриархом и предводителем»), хоть Балашов вроде бы и по возрасту старше почти на десять лет, да и как писатель был гораздо более известен - его читала и почитала вся Россия, а некогда и едва ли не весь Советский Союз.

Когда мы вернулись, Маслов мрачно оглядел нас и наши корзинки, но ничего не сказал - молча, живым укором ушел в автобус, и мы поехали дальше.

Славянский ход - уникальная форма общения со страной и миром, в свое время изобретенная все тем же Виталием Масловым, это отдельная жизнь, в которой, как в любой настоящей жизни, есть и беды, и радости, и встречи, и расставания, и новые города и страны, и новые, вчера еще тебе совершенно незнакомые, а сегодня почти родные люди. И весь спектр чувств, что переживает человек в земном своем бытии... Любовь в этом ряду не исключение. В том ходе не обошла она стороной и Дмитрия Балашова.

Вспоминаю, как сидели мы, три Дмитрия: Дмитрий Михайлович, я и еще один участник хода, писатель-мурманчанин Дмитрий Ермолаев, в белградской кафане «Знак питанья» (небольшой этот ресторанчик находится напротив резиденции сербского патриарха Павле, хозяин никак не мог придумать для своей кафаны название - повесил над входом знак вопроса, так и стали ее называть). Балашов тогда рассказывал нам о любви, постигшей его в нашей экспедиции. Говорил смущенно, словно чуть оправдываясь: «Ну ничего не могу с собой поделать…»

Когда любовь царапает сердце

Мы с Димой не удивлялись, знали, что знаменитый прозаик - человек влюбчивый. Шутка ли: три брака, тринадцать (!) детей. И повесть свою о нашем небывалом путешествии он назвал «Любовь», имея в виду, конечно, и любовь к Сербии, и ту свою любовь, о которой нам говорил. Как сам он писал позже, «вернулась молодость, позабыл про семьдесят лет, про лысину, про верную и любимую жену, парил в каком-то чувственном киселе, писал стихи… Ну и, Господи! А почему это плохо, когда возвращается молодость и свойственные ей безумства, и та самая «женская лукавая любовь» вновь начинает царапать и волновать успокоившееся было сердце…»

Вместе в кафане мы оказались неожиданно. После встречи с сербским патриархом Павле у славяноходцев выдались два часа свободного времени. И мы с Димой решили пообедать где-нибудь неподалеку. Слыша наш разговор у автобуса, Дмитрий Михайлович откликнулся просьбой:

- Ребята, а можно я с вами?

Для нас это было и неожиданностью, и честью. Сам его вопрос, проникнутый искренними любовью и уважением к нам, удивил. Но для Балашова, при всей его подчас резкости и остроте реакции на происходящее, такие - интеллигентность, такт, мягкость в отношении к людям, были естественны, обыкновенны.

Что там говорить, согласились мы с радостью, понимали, что вряд ли когда-нибудь в такой компании доведется еще обедать в Белграде. По дороге Дмитрий Михайлович с удовольствием рассуждал о том, что народ можно понять только тогда, когда попробуешь его традиционную национальную кухню. Конечно, в «Знаке питанья» мы ели только местные блюда - обычные для сербов мясо и зелень с бобовыми, ну и, понятное дело, пили здешнее красное вино - великолепный черногорский «Црний вранац» («Черный ворон» - ничего лучшего не доводилось мне пить ни в Болгарии, ни в Турции, ни в Боснии).

Нас трогало его внимание (не показное, а естественное, проявляемое ненавязчиво, очень тактично) к нам - совсем молодым, едва становящимся на крыло писателям - сродни той «внимательности», о которой Дмитрий Михайлович говорил, вспоминая терских поморов.

Тогда мы были абсолютно уверены, что та наша встреча с ним - не последняя. Что впереди у Дмитрия Михайловича долгая жизнь - столько в нем было жизненной силы, внутренней энергии, запала. Но судьба рассудила иначе…

Фото:
Варзуга. Дмитрий Балашов с участницами Варзугского поморского хора. Напротив - писатель Станислав Панкратов. 1961 г.
Дмитрий КОРЖОВ