Ночью девочка вылезла из кровати, где лежали все четверо, прижимаясь друг к другу, пытаясь спастись от холода, и прошлепала в туалет ленинградской коммуналки. Возвращаясь, она заметила, что папина рука плетью свесилась до самого пола. А проснувшись утром, узнала, что папа больше никогда не согреет ни ее, ни братика, ни маму. Никого. Он умер. Было первое утро нового, сорок второго года.

Все, что осталось...

С финской папа вернулся инвалидом, со стеклянным глазом, оттого на войну с немцами его не взяли. Вместе с мамой он каждый день ни свет ни заря отправлялся на оборонные работы. Тысячи людей кирками да лопатами строили под Ленинградом оборонительные сооружения. Видно, там он и подорвал здоровье окончательно. Ольга Тимофеевна помнит, как папа лежал в гробу. И до сих пор удивляется: где мама смогла раздобыть гроб? В то время, когда любая щепочка и веточка шли в буржуйку.

А маму в гробу не видела. Вообще больше не видела, после того как та 28 марта зашла к соседям, чтобы узнать сводку Совинформбюро. Зашла - и пропала. Потом соседи сказали, что мама умерла. Накануне на нее у подъезда напал какой-то парень. Наверное, выслеживал от самого магазина, где отоваривали хлебные карточки. С размаху ударил по голове молотком. Мама упала, обливаясь кровью, закричала. Но сумку, где был хлеб для ее детей, из рук не выпустила. А у него не хватило сил вырвать эту сумку. Он убежал. А может быть, убрел, держась за стену?

Но мама вроде бы оправилась после нападения. И вдруг исчезла из жизни. Или тот удар все-таки оказался роковым? Миной замедленного действия... Она теперь может только гадать. А вот перестать гадать, думать - не может.

- Мне ведь никто ничего не рассказывал о том времени, - покачивает головой Ольга Тимофеевна. - Некому было рассказать. Что уцелело в памяти, то и со мной.

Тогда ей было девять лет, и в памяти уцелело не все. В основном всякие забавные детские мелочи из довоенной жизни. И как-то отпечатались в сознании две цифры: 1903 и 1910 - годы рождения отца и матери. Эти цифры и две фотокарточки с паспортов, которые удалось разыскать через много лет после войны, - все, что осталось от родителей, Тимофея Карповича и Феклы Глебовны Борских.

Первого апреля соседка отвела ставших круглыми сиротами Олю и Сашу в детприемник на Фонтанке.

- Нас привели, посадили за стол. Помню, брат сидит над тарелкой и не ест. Очень я удивилась тогда: как он может не хотеть есть? Все всегда хотят, а он вдруг нет?

И опять-таки через много лет, сопоставив какие-то реплики, брошенные взрослыми, и то, что, когда мама приносила блокадный паек хлеба, Сашеньке почему-то из него сушили сухари, она сделала вывод: возможно, у него была дизентерия или что-то другое желудочно-кишечное. 3 апреля братика не стало...

А 10 апреля на грузовиках, крытых брезентом, в спешном порядке детей повезли через Ладогу. Дорогу Жизни одолеть смогли не все. Лед уже подтаял, на нем стояли лужи, и то одна, то другая машина вдруг спотыкалась и ухала в черную полынью...

На железнодорожной станции, где ребят посадили в вагоны, лежали мешки. Один порвался, и было видно, что в мешках чечевица. Оле тогда вспомнилась листовка, которую гитлеровцы сбрасывали на город: «Чечевицу съедите - Ленинград сдадите!» Суждение, как показала история, оказалось самонадеянным.

Немцы пришли

Поезд направлялся в Краснодарский край - казалось, подальше от войны. В тесных, битком набитых теплушках ехали долго, не раз попадали под бомбежки. Особенно сильно бомбили эшелон, когда проезжали Тихорецк. По пути на остановках люди из близлежащих сел, прослышав, что пришел поезд, который везет ленинградских детей, спешили к составу, несли разную снедь.

- Но нам не разрешали много есть, - уточняет Ольга Тимофеевна. - Мы же долго голодали до этого.

А я удивляюсь, что, рассказывая про блокадную жизнь, она не говорит о муках голода. Голод, конечно, был. Но вот вспоминать его не хочется. Разве только в таком контексте:

- В станице Ленинградской, где нас наконец-то высадили, дул сильный ветер. Очень сильный - наверное, в Мурманске его бы назвали штормовым. И мы, дети, тут же начали играть - раскидывали руки в стороны и как бы падали на ветер. А он не давал упасть. Словно поддерживал наши тела, такие мы были тощие...

Какое-то время маленькие ленинградцы жили в Ленинградской (вот ведь совпадение! И оно потом сыграет свою роль). Но вдруг фронт рухнул, и их повезли в сторону Майкопа. Большинство на подводах, а самые расторопные устроились в кузове, который тянул трактор.

Они оказались между отступающей Красной Армией и наступающими частями вермахта. Продвигались по дымящимся местам боев. Лежали убитые, шевелились раненые, бродили уцелевшие кони… И вдруг над колонной появились самолеты с крестами. Застрочили пулеметы. Они били как раз по тому кузову, который тянул трактор. Видимо, показался хорошей мишенью. Раненых ребятишек собрали и отправили отдельно в Майкоп. Куда девали убитых, она не знает.

Зато помнит, как сидели в какой-то школе и рвали купюры с портретом Ленина. И вдруг крик: «Немцы идут!» В шортах, на волосатой груди автомат - такими увидела врагов Оля, выглянув из дверей школы. Немцы устроились отдыхать рядом, и, едва дети приоткрывали дверь, чтобы высунуть оттуда любопытный нос, солдаты выставляли вперед палец и кричали: «Пу-пу-пу!» Пугали. И хохотали. Чумазые ребятишки, будущие рабы, их забавляли.

Потом спросили: «Откуда?» Кто-то из местных мудро ответил: «Эти дети с Ленинградской станицы». - «Пусть возвращаются туда», - велели немцы. И пешком уже отправились ребята назад по направлению к станции. Только кто их там ждал?

Дошли они до станицы Гиагинской. Стемнело уже. Сопровождающие посадили их на площади и стали просить станичников разобрать ребятишек по домам. Люди откликнулись. Подходили, забирали. Олю взяла семья, где заправляла тетя Катя. Люди были хорошие, обещали удочерить после войны, если родственники не отыщутся. Тетя Катя даже платьице ей сшила - голубое, оно помнится до сих пор.

Даже ищейки не помогли

Но вот прошел слух, что в станице немцы начали создавать детский дом. И девочка ушла туда.

- Почему? - удивляюсь я.

- Ну вот так захотела, - пожимает Ольга Тимофеевна плечами.

И «так» захотели практически все. Наверное, детским умом не понимали, что выжить у станичников - пусть и разные среди тех попадались люди, не только добрые - будет гораздо проще. Но главное, друг для друга они, видимо, были частью родного города, частью памяти об утраченных семьях. И, держась вместе, пытались, как могли, сохранить эту память, отстоять право на нее. Даже ценой бесприютности, которую сулил созданный оккупантами детдом.

Тетя Катя, кстати, пыталась ее навещать.

- Но я от нее пряталась, потому что стыдилась того, как выгляжу. Были мы грязные, оборванные…

Вся одежда, что оставалась от мирной жизни, была продана за еду, и голубое платьице, сшитое тетей Катей, тоже. Ходили кто в чем. Вместо платья на Оле была подкладка от пальто, подпоясанная веревкой. Обуви не было, шлепали босиком, поэтому с наступлением холодов оказались практически взаперти. Спали на двухэтажных нарах, застеленных соломой. И по-прежнему голодали. Как-то немцы привезли тушу убитой лошади; дети сами ее разделали, как могли, и это был почти пир. Иногда жарили кукурузу, добытую невесть где.

Однажды случилось ЧП: у директрисы детдома Людмилы Валерьяновны, назначенной оккупантами, пропала шуба. Немцы ее опекали, потому что директриса «с ними гуляла». Пришли с овчарками, выстроили ребятишек, все перетряхнули... Но шубу не нашли. Кстати, шуба на самом деле принадлежала тете Шуре. То ли нянечка, то ли воспитательница, она была для ребятишек своей, потому что приехала с ними из Ленинграда. Директриса положила на шубу глаз и экспроприировала. Пригрозила тете Шуре: «А то скажу немцам, что ты коммунистка».

Среди детей были евреи, и директриса готовила на них списки. Но вдруг эти списки пропали. Как потом узнала Оля, их спрятала женщина по фамилии Булавкина. Она приходила в детдом и гладила ребячью одежду утюгом, который разжигала высушенными кукурузными кочерыжками. Так, прижигали вшей, чтобы не распространялись болезни. Но все равно болели - здоровых практически не было.

При отступлении в 43-м немцы заминировали детдом. Только взорвать не успели - партизаны не дали. А вскоре пришла и наша армия. Это было 27 января 43-го. До полного снятия Ленинградской блокады оставался ровно год.

Партизаны потом не раз навещали ребят. И как-то рассказали, что ненавистную директрису, которая пыталась убежать вместе с немцами, поймали. А шуба вернулась к тете Шуре. Оказалось, ее выкрали старшие мальчишки и где-то так хитро спрятали, что даже ищейки немцам не помогли.

Букетик у камня

- Нас сначала отмыли, после лечили и потом, чистеньких и подлеченных, отправляли в Келермесскую. Там мы спали на перинах, укрывались пуховыми одеялами, - улыбается, рассказывая, Ольга Тимофеевна.

Она с благодарностью вспоминает и следующий детдом, где оказалась в 45-м. Тогда по всему Краснодарскому краю собрали детей Ленинграда, которым исполнилось 14 лет, и отправили назад, в родной город. А те, кто был поменьше, остались в детдоме в станице Лабинской. Оле не хватило года, чтобы вернуться домой. Но заботливые воспитатели, как только могли, старались отогреть детские души, помочь ребятишкам найти дорогу в жизни. Окончив там же, в Лабинской, училище связи, Оля по распределению попала в Вологодскую область. Познакомилась с журналистом Николаем Беляевым, который приехал в тот рабочий поселок в командировку, вышла за него замуж. В 57-м Беляевы переехали в Мурманск. Впереди были многие светлые годы. Хотя, конечно, сколько бы их ни было, потом всегда кажется, что мало. Девять лет назад Николай Васильевич ушел из жизни. Но это, как говорится, другая история.

А Ленинград навсегда остался в сердце. Младший сын, которого назвали Сашей, живет сейчас в этом городе. Иногда Ольга Тимофеевна звонит ему и просит заглянуть на Пискаревское кладбище. Иногда он сам звонит и говорит: «Был. Положил букетик».

Она знает где - у одного из тех камней, что помечены цифрами «1942».

Галина ДВОРЕЦКАЯ