Отрывок из книги

Маленькая светловолосая девочка с аккуратным прямым носиком и серьезными темными глазами...

Думаю, дружба с Фридой - с обеих сторон - была проявлением жадного стремления к равенству, справедливости. Такая дружба была просто невозможна, ни с какой стороны, до сентября тридцать девятого, в условиях той Польши. Теперь она возможна, и мы этой возможностью пользуемся! Назло всем, кто по старинке думает иначе! Это была дружба-демонстрация.

Хотя для нас в те дни это было просто светлое время, безо всех этих поясняющих оговорок. Нам было по пятнадцать. Нам хотелось сидеть за одной партой. А в выходной - прогуляться вдвоем. Нам хотелось быть вместе, вот и все.

Было воскресенье. Ясный умытый день. Рано утром мы отправились в горы. «Кременецкие горы» - географический термин. Высота их от подножия до плоских вершин не больше сотни метров, но все же - горы. Кременец - длинной кишкой между ними и сверху, как игрушечный. Едва заметно перемещаются вдоль тротуаров по Широкой человеческие фигурки, чуть быстрее, но тоже бесшумно - телеги, редкие автомобили. Все звуки города сливаются, воспринимаются отсюда как неназойливый баюкающий шум. Так в знойный день гудят пчелы в улье, занимаясь своим извечным делом.

Мы сидели рядом на гребне, среди молодых березок, и смотрели на свой город. Ее ладонь лежала на моем колене, и я осторожно прикасался к ее пальцам. Мы никогда - ни до этого дня, ни после - не обсуждали наши отношения. Просто нам было хорошо вместе. Такая дружба может, вероятно, перерасти со временем, при благоприятных обстоятельствах, во что-то большое и прочное. Но обстоятельства будут складываться неблагоприятно. Поэтому в памяти сохранится лишь ощущение тепла ее плеча, лесной свежести.

Набежало облако, прошумел в листве мимолетный дождь. И послышался звук, вызывавший в последние дни смутное беспокойство, - звук самолета, низкий, вибрирующий, непривычного тембра. В разрыве облака мелькнуло неясное очертание и скрылось, и голос самолета как-то внезапно затих. Остался шелест березы. Склон посветлел, заиграли огоньками тысячи росинок, усилилось ощущение свежести... Но чувство тревоги сохранялось, оно заставило поторопиться с возвращением в город.

Привожу без изменений запись, сделанную летом 1942 года, когда я пытался «реставрировать» первое впечатление от известия о войне.

«.. .Главная улица, выглядевшая после дождя опрятнее, чем обычно, была заполнена по-праздничному одетыми людьми, толпа медленно плыла по тротуарам, стоял гомон. Лица были возбуждены, и на всех лежала печать какого-то не то удивления, не то недоумения, смешанного со страхом... Перед зданием почты толпа запрудила улицу. Тут было тихо. И вдруг с крыши загремел громкоговоритель: «Внимание! Внимание! Говорит Москва! Говорит Москва! Передаем в записи речь заместителя Председателя Совета народных комиссаров и комиссара иностранных дел товарища Вячеслава Михайловича Молотова». Голос умолк, и толпа сдержанно зашумела. Но вот этот шум покрыл шипящий звук из громкоговорителей: «Граждане и гражданки Советского Союза...» Все затихли в ожидании...»

Таким запомнилось начало войны. Мы стояли в толпе, и ладонь девочки была в моей ладони.

Потом загремели марши, я побежал домой, и Фрида побежала домой - в противоположные стороны. Мы были нужны сейчас там, дома.

Следующая встреча с Фридой состоялась лишь три недели спустя, уже в мире, где водворился «новый порядок».

В те дни, случалось, приводил девочку в наш дом за пригорком отец...

Отец, поощряющий - в условиях фашистской оккупации - дружбу сына с еврейской девочкой, уже явление незаурядное. Возможно, впрочем, это была обыкновенная наивность: мы все просто еще не знали, что такое фашизм. И вообще мы многого еще не знали. Если бы меня спросили сегодня, кем был отец, я бы ответил: он всю жизнь был неприспособленцем. Может быть, именно это качество сохранило ему жизнь при двадцати сменах власти, что выпали на его долю: ни для одной из них он не был до конца своим. Он всегда сохранял элемент сомнения в той казенной версии благополучия, которую провозглашали очередные апологеты. Видимо, в условиях этих столь частых перемен единственным приемлемым для отца способом приспособления было оставаться самим собой.

17 июля 1941 г.

Утром ходил к Ф. В городе висит распоряжение: всем евреям носить на рукаве белую повязку с шестиконечной звездой. Они превращаются в рабов Германии. Бедная Ф., что с ней будет?

...Страшно тяжело на душе. Это состояние не покидает меня ни на минуту. А что будет дальше? Националисты ведут себя скверно, по-хамски. Стоял в очереди за хлебом. «Милиция» (мне стыдно называть их милицией - этих бандитов, у которых из-под курток выглядывают ножи), не стесняясь, дает волю рукам. Когда смотришь на все это, подымается такая злоба, что вешал бы их всех своими руками. Очень тяжелое время. Переживем ли мы его? А как должны чувствовать себя евреи, Ф. ? Она говорит, что хотела бы, чтобы ее убили.

Записываю мало, положительно нечего писать, новостей с фронта - никаких, от этого еще тяжелее. Немецкое радио сообщает, что идут сильные танковые бои в районе Смоленска и Бобруйска, но эти города еще не заняты. Говорят, что английская эскадра вошла в Черное море. Характерная особенность всех новостей: они начинаются словами «говорят, что...» Это последствие отсутствия радио. Иногда бывают и хорошие новости, но им трудно верить, потому что неизвестны их источники.

18 июля.

Был в городе, видел Ф. Она стояла в очереди за хлебом. Она в последнее время очень плохо выглядит. Сказываются бессонные ночи, когда с минуты на минуту ждешь, что ворвутся националисты или немцы и начнут бесчинствовать. Бывали случаи, когда они ночью врывались в дом и требовали девушек. Разве этих разбойников и грабителей можно сравнить с бойцами Красной Армии?! У немцев практикуется такая система. Приходишь к офицеру и говоришь, что тебя ограбил немецкий солдат. В ответ офицер дает тебе в морду и отвечает, что солдаты Германской империи не грабят, грабить могут только большевики. Вот так освободители!

Фрида почти исчезла в конце лета, когда стали выходить один за другим драконовские законы: о желтых латах на груди и спине, о хождении по мостовой... Правоверные Фридины родители всегда относились ко мне без энтузиазма, мои посещения, все более редкие, сопровождались возрастающей отчужденностью. Потом, много позже, я понял: главной причиной охлаждения была Фридина гордость: она, оказавшись на положении презираемого «раба Германии», не пожелала связывать меня, принимать дружбу как подачку.

Потом, много-много позже, я узнал: отец однажды, в самый тяжелый момент, пришел к Фридиным родителям и предложил увести и спрятать девочку. Но Фрида это предложение отклонила. Она отказалась оставить близких в беде. И прошла с ними весь путь, до конца.

19 августа 1942 г.

Сегодня везли Ф. В грузовике, на казнь, вместе с другими еёреями... Не могу отдать себе отчета в моих чувствах. Очень тяжело, стыдно. За людей, которые смотрят на это с безразличием или злорадством. «Что, он жалеет жидов? Идиот!»

Чем Ф. хуже вас? Да она в десять раз превосходит тебя, одного с другим, во всех отношениях!

Единственная девочка, с которой я был всегда искренен, а так отрадно иметь друга, который понимает тебя и соглашается с тобой. Она была хорошая девочка и храбрая. Она ехала стоя, с гордо поднятой головой.

Это было полчаса назад, в шесть часов тридцать пять минут 19 августа 1942 года - я уверен, она и умирая не опустит голову.

Ф., знай, я помню тебя и не забуду, и когда-нибудь отомщу!

Моя первая любовь, оставившая по себе самые чистые воспоминания. Она была моим идеалом.

Я сидел на нашем пригорке, поджав ноги к подбородку, охватив колени руками. И мы встретились взглядами, когда грузовик проезжал мимо. Стоя, она могла разглядеть среди крон деревьев крышу нашего дома. Вероятно, она попросила шуцмана разрешить ей подняться. Ведь они же должны были все лежать. Вниз лицами. А она стояла, спиной к кабине. И смотрела в сторону нашего пригорка.

У нее были светлые волосы и темные серьезные глаза. В школе, тогда, в сорок первом, намечались косички. А сейчас она была коротко острижена. Но они все равно развевались на ветру, ее волосы.

Мы встретились взглядами.

Она могла сказать «прощай, Ромка» или просто взмахнуть рукой. И тогда, возможно, было бы два трупа вместо одного.

Но она только смотрела. Она пощадила меня.

Ее нет. А я, с этой картиной, выжженной в памяти, живу. Живу, живу...

Я мог бы не сидеть на нашем пригорке в те дни, когда мимо шли и шли машины с высокими бортами. Мог не сидеть. Но сидел.

И дождался.

В саду папа окапывал яблоню. Он взглянул на меня, распрямился, подошел вплотную и сказал:

- Что?

- Сейчас везли Фриду...

Он понимал, зачем я все сижу на пригорке...

Роман Кравченко-Бережной