Это совсем не похоже на Михалкова. Просто другой режиссер. Ни роскошных массовых сцен, ни ярких красок, ни сладостной дымки дворянского гнезда. Аскетично снятый фильм, неспешный, «разговорный», похожий на театральную постановку. Скорее состоит в родстве с европейским артхаусом, чем с современным отечественным кинематографом. Так что венецианский Лев - вполне ожидаемая награда. Кстати, сценарий ленты, снятой Никитой Михалковым после восьми лет молчания, принадлежит тоже «венецианцам» - авторам знаменитого «Возвращения» Александру Новотоцкому и Владимиру Моисеенко. Впрочем, и сам Никита Сергеевич не остался в стороне - в страшноватых и остроумных монологах и репликах слышишь его фирменный сарказм. После съемок фильма от пьесы Реджинальда Роуза «Двенадцать разгневанных мужчин» остался лишь скелет. Зато новое целое под названием «12» оказалось стильным, точным и настоящим.

От «12» ожидали чеченской темы - в центре мальчишка-чеченец, обвиняемый в убийстве приемного отца, русского офицера (у Роуза это был пуэрториканец). Но кино вовсе не о Чечне, не об армии, не о войне. Чечня у Михалкова превратилась в символ несчастья и обреченности, потеряв географические и исторические черты. Она поднимается темной водой в воспоминаниях мальчишки Умара, ждущего почти сутки своего приговора. Здесь гортанная речь, тихая улыбка матери, завораживающий танец, нищета, сиротство, выстрелы над головой и смерть на каждом шагу. Это страна, из которой ушла жизнь, черно-белые сны. Здесь нет Чечни - здесь есть ее несчастье.

Но у двенадцати мужчин, от которых зависит судьба Умара, свои дела. Присяжным все ясно сразу, а главное - мало времени, надо быстренько проголосовать - «минут за двадцать управиться» - и по своим делам. Главное, чтоб единогласно. Ведь если не замедлять шага, жизнь кажется простой штукой, в которой можно разобраться, не теряя уверенности в себе.

Вот только единогласного решения вдруг не выходит. Блаженный с виду ученый-физик (Сергей Маковецкий) отчего-то «тормозит». Не поднимает руки «за».

- Как-то все слишком быстро... - неуверенно говорит он. - Как-то мы все сразу руки - вверх. Как-то все сразу «за». Хоть поговорить бы... Все ж таки человек.

Тихий забавный человечек, у которого в бумажнике иконка заложена между кредитными карточками, знает: прежде чем судить другого, сверши суд над собой. А еще знает: на то мы и люди, чтоб суметь остановить бег, поговорить, оглянуться.

Оглянуться стоит. Не меняющееся все два часа место действия - огромная метафора. Вокруг дюжины героев странный мир. Заседание проходит в школьном спортзале - в суде идет ремонт. Звонки, топот детей, зимняя Москва за зарешеченными стеклами. Тут периодически гаснет свет, и тогда светят присяжным какие-то уродливые фонари для дискотеки, с которых свисают паутина да презервативы. А в шкафчиках раздевалки можно обнаружить невиданных размеров бюстгальтер и использованный шприц. Тут метрах в двух от пола к стене привинчено старенькое пианино, для безопасности закрытое решеткой.

Тут под потолком проходит пухло забинтованная труба теплотрассы, а дырка в окне заткнута плесневелой подушкой со штампом пионерлагеря «Орленок». Нет, никакой театральщины, все типично и буднично. Просто режиссер показал «постсовковый» мир будто через линзу с большим увеличением. И то, к чему привыкли, оказалось чудовищным.

Каждый персонаж фильма обречен заставить себя присмотреться к привычному. И оценить подступивший ужас. И пережить очищение, катарсис. И стать человеком.

В зале, абсурдном, как обыденный ландшафт нашего отечества, собрались будто от «двенадцати колен израилевых» - двенадцать человек. Тут и таксист-«бомбила» (Сергей Гармаш), и «товарищ из Метро-строя», чудаковатый дед, виртуозно сыгранный Алексеем Петренко, и трогательный хрупкий еврей в старомодном костюме (Валентин Гафт), и преуспевающий подтянутый директор кладбища, и актер-неудачник, этакий Несчастливцев, и постаревший демократ с пухлыми красными губами и седым венчиком волос, и фээсбэшник в отставке... Вся страна за одним столом - все нации, все профессии. Как в Ное-вом ковчеге собрались и плывут к неведомым берегам, рискуя пропасть, а то и поубивать друг друга. И у каждого своя боль, которая мешает жить.

Этот скелет в шкафу они таят от самих себя. Потому и пытаются вначале побыстрей разбежаться, без лишних слов. Но поневоле, начиная говорить о «чечененке», высказывают собственный стыд. Вот актер (Михаил Ефремов), спешащий на гастроли по Волге, на привычный «чёс», вдруг признается сам себе, что вся суета кулис и хохот зала давно обрыдли, аплодисменты не заслужены, а жизнь проиграна.

Вот директор кладбища (Алексей Горбунов), жесткий и циничный, посвящает коллег в «тайны ремесла» - в то, как делается черный бизнес на покойниках, как перепродаются могилы и вымогаются деньги. И в то, как он на эти самые деньги построил школу в нищей деревне. И про то, как влюбился в какую-то Юлю и пишет ей дурацкие стихи, а у Юли «рост метр восемьдесят три и грудь третьего размера» и ей всего двадцать один год! И кладбищенские деньги тут как нельзя кстати.

- А как же закон? - хлопает глазами демократ со стажем.

- Никогда не будет русский человек жить по закону. Скучно ему! - отрезает «гробовщик».

А вот на комичного сытенького продюсера в перстнях (Юрий Стоянов) исповедальный стих наводит сумрачный пролетарий-таксист. На-гора выдает жуткую кровавую историю о гибели семьи преуспевающего телевизионщика - и под этой изощренной пыткой тот теряет весь лоск и оказывается мягким и беззащитным маменькиным сынком, которого так легко сломать... И ни Гарвард за плечами, ни собственный телеканал не защитят.

Каждый рассказывает свою историю. И после внезапной исповеди каждый выдает вердикт: «Мальчишка невиновен». И суть не в наскоро слепленном бездоказательном деле, а в том, что виноват каждый сам. Каждому себя судить. Каждому искупать.

Ну а в ком-то просто просыпается милосердие, как в уморительном метростроевце. Он вообще заявляет: «Я - за добро. Потому голосую - не виноват чечененок». Этот трагикомический персонаж - одна из лучших работ картины, где все актеры играют с удовольствием, вкусно. Чистая импровизация. В его чемоданчике и тапочки, и капли для носа, они же для глаз, и сиденье для унитаза, то и дело звенящий будильник. А в запасе - тысяча историй, излагаемых ни к селу ни к городу, надоедающих, но трогательных.

Соперничать в комизме с героем Петренко может лишь Александр Адабашьян, исполнивший эпизодическую роль пристава, ворчащего на своих присяжных, вволю болтающего по их мобильным телефонам и уговаривающего поскорей разойтись:

- Работали бы как люди, давно бы уже дома сидели, дискотеку танцевали,караоке пели!

Почти сутки на исходе - и мальчик оправдан. Его, как случайно залетевшего в зал - и в кадр - воробья, выпускают на свободу. Еще не зная вердикта, но будто почуяв волю, в камере он исступленно танцует лезгинку - или это ему только снится?

Если б таким оказался финал, все было б слишком просто. Но у режиссера в запасе еще один, главный вопрос - что дальше? Кому нужен он, потерявший родину, родителей, друзей и крышу над головой и получивший свободу. Да никому, даже присяжным, только что ломавшим копья ради его оправдания!

- Увидали, потрындели, покурили, разошлись, - горько комментирует герой Михалкова.

Кто возьмет на себя чужую боль - вот сквозная тема картины. Равнодушие, из-за которого ничего не меняется и сорок лет, и сто, и больше, - страшное преступление персонажей, населяющих просторы большой страны. То, что лежит на дне души каждого из героев. В итоге старый офицер все же предлагает парню кров и руку помощи. Но мальчишка молчит в ответ. На улице ночь, в больших черных глазах Умара бездна. Какой ответ он даст? Не знает пока никто. Он молчит. А крупные, пушистые хлопья снега тихо падают, засыпая Москву - и целый мир...

Татьяна БРИЦКАЯ