В 1834 году в Петербурге журнал «Библиотека для чтения» напечатал романтическую повесть «Мореход Никитин» под псевдонимом А. Марлинский. За ним скрывался человек, настоящее имя которого запрещалось произносить вслух, не то что выносить на страницы печати. Это Александр Александрович Бестужев, 14 декабря 1825 года он вывел на Сенатскую площадь батальон Московского полка.
То событие в истории России называется восстанием декабристов. 200 лет назад группа русских офицеров хотела изменить существующий строй на конституционный, отменить крепостничество, ввести свободу печати и прочие новшества в управлении государством. Восстание жестко подавили, пять человек, стоявших во главе, казнили, остальных сослали в Сибирь и на воюющий Кавказ, в том числе А. Бестужева, автора повести «Мореход Никитин», чей сюжет связан с Кольским краем.
«Ищу случая пролить кровь мою»
Будущий писатель родился в 1797 году в знатной семье бывшего артиллериста Александра Федосеевича Бестужева, несшего в отставке службу в Академии художеств. В нем сочетались способности литератора, издателя, театроведа, он имел широкие знакомства, в доме нередко собирались талантливые люди, чьи разговоры жадно впитывались юным Александром да и остальными детьми, а их было восемь - пять сыновей и три дочери.
По желанию родителя Александр учился в Горном корпусе, но после смерти отца поступил в армию, служил в лейб-гвардии драгунском полку в местечке Марли под Петергофом, в 1819 году произведен в прапорщики. Название Марли и помогло ему в будущем подобрать литературный псевдоним - Марлинский.
Декабристами были и братья - Михаил и Николай. Лишившись воинских званий, отправились на каторгу в Сибирь, домой не вернулись. Брат Петр Александрович тоже был разжалован, служил на Кавказе, участвовал в боях, унтер-офицером комиссован, из-за психической болезни отправлен на поруки матери. Брат Павел Александрович страдал за принадлежность к фамилии Бестужевых, хотя не был декабристом.
Александру Бестужеву каторгу заменили ссылкой в Якутск, где он провел не самые лучшие полтора года, писал в основном стихи и этнографические этюды. По совету семьи запросил перевод на Кавказ: «Ищу только случая пролить кровь мою за славу Государя и с честью кончить жизнь, им дарованную, чтобы на прахе моем не тяготело имя преступника». Способствовали переводу и хлопоты матери, Парасковьи Михайловны, через шефа жандармов и главного начальника Третьего отделения А. Х. Бенкендорфа, причем матушка просила не о пролитии крови за государя в борьбе с турками, а о переводе в местность подальше от морозов. Она просила за всех сыновей, сибирских невольников.
На Кавказе
В начале 1830 года Бестужева перевели на Каспийское побережье, в крепость Дербент, что с персидского означает «Дверной засов», чьи улицы, как гласила местная легенда, строил сам черт в потемках, планируя по своему хвосту. Дербент прикрывал узкую полосу побережья, был удобен для отражения атак противника с моря и суши. Бестужев радовался переводу в «горячую точку», жаждал подвигов и отличия, как герои его кавказских сочинений.
На Кавказе Бестужев написал свои видные романтические произведения: «Испытание» (1830), «Лейтенант Белозор» (1831), «Фрегат «Надежда» (1832), «Наезды» (1832), «Аммалат-бек» (1832), «Мореход Никитин» (1834), «Мулла Нур» (1836). Кроме того - ряд очерков с этнографической окраской.
Виссарион Белинский, ратуя за реализм Пушкина, Гоголя, критически относился к романтизму как литературному течению и прохладно принял сочинения Марлинского. Однако отметил: «Появление Марлинского на поприще литературы было ознаменовано блестящим успехом. В нем думали видеть Пушкина прозы».
Певец Кавказа стремился показать страстную романтическую личность, наделенную необычайной храбростью, из местной среды. Вот такой личностью и является мореход Никитин в одноименной повести. Это произведение исследователи творчества писателя относят к кавказским повестям лишь по месту создания. Действие же в ней происходит далеко на Крайнем Севере.
Сюжет взят из жизни
Четыре архангельских помора - Савелий Никитин, дядя Яков, Алексей и Иван - плывут на карбасе по Белому морю с грузом для Соловецкого монастыря. Их суденышко настигает английский военный корабль, поморы становятся пленниками самонадеянного капитана Турнипа. Через некоторое время Никитин с товарищами благодаря смекалке, храбрости освобождаются из плена и с трофеями благополучно возвращаются домой.
Что явилось основой повести? Писательский вымысел или конкретный исторический факт? В литературоведческой сфере о Бестужеве-писателе сказано определенно: героический сюжет взят из жизни. Прототипом главного героя повести Савелия Никитина стал мореход из Колы Матвей Андреевич Герасимов.
В Архангельском госархиве хранится дело «О награждении кольского мещанина Матвея Герасимова…». В нем подшит подробный рукописный рассказ самого героя об этом необычном плавании. Рассказ настолько зачитан исследователями, бумага затерта, а письмо выцвело, что местами текст невозможно читать. Я с ним знакомился еще в конце 60-х, будучи студентом Литературного института.
Впрочем, разбирать угасающий текст нет надобности, достаточно обратиться к периодическим изданиям середины XIX века, которые перепечатывали рассказ отважного помора Матвея Герасимова. Увы, в те годы ни автора повести «Мореход Никитин», ни Герасимова уже не было в живых, сведения о подвиге архангельских поморов к Бестужеву попали иным путем. Каким же?
Вот один из вариантов. Живя в Дербенте, Бестужев часто переписывался с братьями Полевыми и Н. Н. Гречем, издателями его кавказских произведений. В 1830 году их журнал «Сын Отечества и Северный архив» напечатал историко-географический очерк лейтенанта флота М. Ф. Рейнеке «Описание города Колы, в Российской Лапландии». Михаил Францевич Рейнеке в 1826 году руководил Кольской гидрографической экспедицией, подолгу жил в самой Коле. Вскоре вышла книга под тем же названием. В ней есть сведения о разбое англичан на Мурмане и захвате безоружной Колы и о том, как Матвей Герасимов собрал ополчение для отпора, но городничий ему эти действия запретил.
О захвате Колы англичанами в 1809 году в повести не сказано, данный исторический факт, не украшающий кольское чиновничество, не освещен. Но мы знаем, что подробности этого события с участием Герасимова были известны Бестужеву-Марлинскому. И не только через Рейнеке. Но и, возможно, через рассказы мореплавателя Федора Петровича Литке, к которому на бриг «Новая земля» Герасимов в 1823 году подрядился за 175 рублей кормщиком. Литке был доволен помором, по его ходатайству тот был награжден золотой медалью «За усердие» на Аннинской ленте.
Мог знать и через декабриста Ивана Жукова, сосланного в Архангельск, служба для которого обернулась непредвиденной радостью: на Севере Жуков нашел взаимную любовь дочери коменданта города Елизаветы Шульц. Этому союзу воспротивился отец. Расстроенный жених обратился к Бенкендорфу с просьбой отправить его на войну с турками. Тем временем отец-комендант сдался, уступил слезам дочери. Но… в разгар свадьбы явился гонец из Санкт-Петербурга… И жениха увезли на воюющий Кавказ.
Шальная пуля
Не миновал «женских приключений» и Бестужев, они сопровождали его всю жизнь. Одно увлечение закончилось трагически. В Дербенте к Бестужеву иногда приходила Ольга Васильевна Нестерцова, швея и певунья. Жила с матерью. Пленила Александра красотой и пением, простодушием, естественностью, умением разогнать тяжкие думы. Они подружились, и даже больше - скучали и уже не могли друг без друга.
В тот вечер 23 февраля 1833 года Ольга была особенно жива и смешлива. Разговор веселил обоих. Девушка бросалась на кровать, по словам хозяина комнаты, «резвилась». В очередной раз упала на подушку правым боком, лицом к стене. На случай нападения горцев Бестужев держал в изголовье заряженный пистолет и кинжал. Пистолет неожиданно выстрелил, пуля попала девушке в плечо и ушла в грудь. Несчастная прожила чуть более двух суток, умерла «от излияния крови в легкие». Она успела рассказать матери, что сама виновата в случившемся, а затем повторила рассказ коменданту, перед смертью исповедовалась священнику, что спасло Бестужева от суда.
Последний бой
История с Нестерцовой со временем отходила в тень. Дальнейшая жизнь Бестужева казалось бы стала входить в нужное русло - к исходу 1833 года произведен в унтер-офицеры, покинул Дербент. На Черноморском побережье храбро сражался с горцами в разных экспедициях, отличился, получил офицерское звание прапорщика.
Последний бой он принял 7 июня 1837 года при десанте на мысе Адлер в должности адъютанта генерала В. Д. Вольховского. Бестужев не случайно был одним из приближенных к генералу офицеров. Вольховский вместе с Александром Пушкиным окончил первый выпуск Царскосельского лицея, знал современную русскую литературу, читал и ценил повести Марлинского. Пушкин упомянул своего сокурсника в первой редакции знаменитого стихотворения «19 октября» («Роняет лес багряный свой узор…»), посвященного первым лицеистам. Вольховский пытался уберечь, удержать на корабле рвавшегося в бой Бестужева. Увы…
6 июня 1837 года на мысе Адлер Бестужев с бригадой егерей на гребном судне достиг берега, высадился вместе со всеми и атаковал противника в лесной полосе. Из леса потом вынесли убитых солдат и трех офицеров. Бестужева среди них не было, что дало повод для очередных слухов. Якобы он остался жив, не захотел возвращаться, в плену влюбился в черкешенку, возглавил боевой отряд. Вымысел вредный - не от хороших людей, завистливых, злопамятных. Вернее бы такое предположение: тело было настолько изуродовано, что горцы не захотели отдавать русским.
Где похоронен Бестужев, есть ли могила, неизвестно.
Герой рассказал своими словами
Обратимся к рассказу Герасимова, к его жизненному сюжету, что стал каркасом повести «Мореход Никитин».
«Сего лета, в июле-месяце, - писал Герасимов в объяснительной бумаге, прибыв в Колу, - отправился я из Архангельска на вверенном мне, от сыновей архангельского купца Алексея Попова, корабле, именуемом «Евплус 2-й», в Норвегию с рожью, принадлежащею тамошнему начальству. На оном корабле было матросов 8 человек и из отставных офицеров 1 штурман. Следуя на том корабле в назначенный путь и не доходя Нордкапа, 19-го числа августа увидели в недальнем расстоянии трехмачтовый корабль, который, не доходя до нас, лег в дрейф и спустил шлюпку. Она подъехала к нашему кораблю, и с ней кричали нам непонятным языком, почему я принужденным нашелся стать своим кораблем тоже в дрейф. Из приехавших на шлюпке взошли к нам один офицер и 5 матросов, без всякого орудия, кои оказались англичанами. Между тем, корабль английский подошел к нам еще ближе, который увидели вооруженный пушками. Приехавший к нам офицер с матросы поставил оных на руль и к парусам, и начали управлять нашим кораблем по своей уже воле.
Между тем, английские матросы грабили у нас вещи, и взяли у меня денег ассигнациями 20 и серебром 20 же рублей. Противиться матросам мы не осмелилися, так как вооруженный английский корабль был близ нас, и кроме онаго другой фрегат в виду в дрейфе же. Приехавшею с первого корабля шлюпкою взят я на фрегат и представлен начальнику онаго, с имеемыми при мне корабельными бумагами; но ни начальник фрегата от меня, ни я от него не мог опознать ничего, по неразумению языка. Пробыв на фрегате до 5 часов вечера, я свезен был обратно на свой корабль. По приезда на оный увидел только своих: штурмана, боцмана, матроса и юнгу; прочие же 6 матросов взяты и увезены в плен, а у меня на корабле поставлен английский офицер с семью матросами, и с моего корабля на английский взят был бакштоф. И так, при управлении англичан наш корабль следовал за английским на бакштофе до 23-го августа; фрегат же ушел вперед.
Во время сего следования корабль наш претерпел великий вред от морской штурмы; а от не выкачивания четверы суток воды накопилось оной до 4-х футов. 23-го августа английский корабль, ведший нас на бакштофе, не мог уже, по-видимому, далее следовать в Англию; и потому, оставя нас на воле, сам ушел от нас из виду. До ухода же своего за сутки прислал ко мне на корабль двух моих лучших матросов. И так после ухода от нас английского корабля под управлением английского офицера и семи его матросов продолжали мы путь к Англии еще четверы суток, мучась беспокойством и одержимы страхом, неся пленническое бремя без сна и воды более 10 суток. Почему сии стесненныя обстоятельства вынудили меня либо лишиться вовсе жизни, либо спасти оную и хозяйской живот (груз. - В. С.) от пленения: и я в чаянии на помощь Божию начал соглашать своих остальных при мне четверых матросов к избавлению собственности, кои, по убедительной моей просьбе, согласились на то, исключая штурмана, который не был на то согласен, а более отвлекал и держал сторону нашему намерению противную - в пользу неприятеля. Оставя его, согласился я вместе с моими матросами.
В 30-й день августа, по утру, в 5 часов, избрав удобное время, приступили к начатию предпринятого нами дела. Усмотрев, что офицер и с ним 6 матросов в каюте все спали, то ни мало не мешкая, оставя их спящими, и с ними не соглашавшегося с нами штурмана и больного своего юнгу, заперли каютные двери накрепко, увязали запор и заколотили с воейной стороны; а находившагося на корабле английского часового, видевшего наше действие, бросили с корабля в воду, поворотя при бывшем тогда способном ветре к норвежским берегам. При управлении рулем и парусами я был сам в пятых.
Между тем, пассажиры наши, проснувшись в каюте, начали стараться всячески из под стражи вырываться на свободу: палили оттуда из долот, употребляя при этом все силы к изломанию каюты; но при всей их тревоге, более трех суток употребляемой, не могли оттоль освободиться, будучи угрожаемы от нас показыванием им орудия в лишении жизни. Наконец, утомясь, они просили для утоления своей жажды пить воды, которая, равно и пища, от нас была им подаваема. Находясь в таком странном и отчаянном положении, и сами сделались мы бессильны и с нуждой достигли 6 сего месяца датских берегов, не осмелясь уже следовать вдаль в Россию с неприятелем.
Приплыв к городу Варгаеву (норвежский город Варде под датским управлением. - В. С.) и остановясь тут, я съехал на гору и явился к тамошнему коменданту, объявя причину моего к нему прихода. И он, сколько мог от меня понять, снарядил одного унтер-офицера с 10-ю рядовыми ко мне на корабль, при коих я каютные двери отворил, откуда сперва вышел английский офицер, который добровольно отдал мне шпагу, кортик и карманный кинжал; а потом за ним вышли поодиночке и матросы его шесть человек; и все оные люди забраны были датскою командою и увезены в город, куда и я вслед представил тех англичан лично коменданту. В получении оных дал он мне на датском языке свидетельство, и по получении онаго, пробыв за противными ветрами около 4-х суток, отъехал я на том же корабле и прибыл сюда (в Колу. - В. С.), с намерением выгрузить здесь рожь, по случаю течи в корабле, от морской штурмы подмочки ржи, дабы вся она не могла попортиться от лежания в мокроте, и по выгрузке отделить мокрую рожь от сухой. Английские шпага, кортик и кинжал состоят при мне, а датское свидетельство при сем представлено».
Трофеи и награда
Военный губернатор адмирал Фон-Дезин доложил о Герасимове министру полиции, а губернское правление - Правительствующему Сенату, причем предупредило городничего об изъятии у героя трофейного холодного оружия. Однако Матвей Андреевич воспротивился: «Шпаги, кортика и кинжала отдать не намерен и прошу оставить при мне, ибо оные достались мне добычею от неприятеля, и никуда их не утрачу, а буде начальству оные необходимо потребны будут, то я вместе с оными и сам пред правительством предстать могу. Да сверх того еще у меня имеются английский военный флаг и план города Лондона, врученные мне тем же английским офицером вместе с вышеописанными орудиями, о коих, флаге и плане, в преподанной мною бумаге объявить запамятовал».
Через министра полиции узнал о подвиге император Александр I, который наградил отважного помора Георгиевским крестом. Чиновники в Коле получили крест весной 1811 года и торжественно вручили герою Матвею в Кольской ратуше. Данная награда освобождала его от телесных наказаний, допускала некоторые льготы по налогам, но не давала права именоваться «кавалером», чем наш герой пренебрегал, характером он славился независимым. А затем ему вернули английский флаг и план города Лондона. Трофейное оружие застряло в архангельских кабинетах, появлялось в 1844 году в местном адмиралтействе, а после его ликвидации в 1862 году, казалось бы, окончательно пропало, но неожиданно объявилось в советское время в нынешнем Петербурге и хранится в Центральном Военно-морском музее…
Историческая канва повести очерчена достоверно, Бестужев даже вспомнил князя Долгорукова из Петровского времени, бежавшего из шведского плена, о котором Рылеев написал думу «Яков Долгорукий». Доверяем мы также реалистическому письму автора в изображении характеров героев, наделенных природным умом, мореходной хваткой, мечтаниями о будущем, хотя и в этом произведении Бестужев держится своей романтической манеры, плетя словесные кружева и метафоры, и отвлекается порой на разговоры с читателем. Таким он и остался в истории русской литературы, талантливым писателем и вольнодумцем.