Никогда в детстве я не обращал особенного внимания на этот цветок. Не интересовался названием. Честно говоря, и за цветок не считал. Так, то ли трава, то ли кустарник. Довольно невзрачное на первый взгляд растение. Гвоздики, которые я дарил маме на 8 Марта, - вот это были в моем представлении настоящие цветы.

Но все же остаться совсем равнодушным к иван-чаю я, конечно, не мог. Очень любил лес. Так мы, мурманчане, называем поросшие низенькими деревцами бесконечные сопки. Часто родители брали меня с собой куда-нибудь за десятки километров от города, в совсем дикие по моим детским представлениям места.

В конце лета тускло-розовыми мазками на еще более тусклом фоне валунов, карликовых березок и мхов зацветал иван-чай. Было что-то невыразимо грустное в его скудном цветении под неярким, затянутым низкими облаками небом.

В юности я узнал, что такое разлука с родными краями. Как и все связанное с севером, иван-чай стал мне ближе.

Один-два раза в год я бросал все свои московские дела и порой даже в учебное время срывался домой, в Мурманск. Сердце мое летело впереди поезда. Вдоль дорог (чаще всего я возвращался во второй половине лета) цвел иван-чай. Светло-розовые венчики его, казалось, приветствовали меня. И чем больше за подрагивающим окном становилось этих добрых маленьких семафоров, тем меньше, я знал это, оставалось до моего родного города, тем радостней и тревожней перестукивались колеса.

Однако сам по себе цветок еще не интересовал меня. Я не замечал его ненавязчивой красоты. Мой взгляд равнодушно скользил по нему, когда я видел его где-нибудь на юге или в средней полосе. Здесь, затерянный в жизнерадостном многоцветье, он казался каким-то обыденным, лишенным северной, хоть и скудной, но своеобразной поэтичности.

Научила меня понимать красоту иван-чая, как это ни странно звучит, дача. Да, именно доставшаяся нам от родителей жены-москвички запущенная, беззаборная, окруженная настороженными шеренгами крапивы дача.

Другой у нас не было, и мы, недолго думая, решились провести там целое лето с годовалым ребенком. Вернее, решилась жена. Я только приезжал два-три раза в месяц подышать свежим воздухом и разгрести самые неотложные дела.

И вот в один из таких приездов я увидел безмятежно цветущий посреди дачного участка... ну да, именно иван-чай. Я обрадовался ему так, словно занесло этого явно не дачного жителя не из благоухающих вокруг владимирских полей, а из дальних-дальних, уже слегка подзабытых мной, но все же не чужих сердцу северных просторов.

Радость была тем большей, что в конце лета мы как раз собирались в Мурманск. Так что цветок показался мне добрым знаком, обещанием того, что где-то там уже открыты для нас все пути.

И еще. Часто проходя около нашего по-хорошему нежданного гостя, я не мог не приглядываться к нему. К этому времени я, спасибо жене, уже кое-как разбирался в цветах средней, то есть самой сердцевинной России. Полюбил многие из них.

Вообще, Север научил широкому, можно сказать, приподнятому взгляду на красоту природы. Я любил, взобравшись на высокую сопку, чувствовать под собой могучий, почти не тронутый человеком простор. Огромные скалы, нависающие над причудливо изогнутыми зеркалами озер, желтеющие равнины болот, бешеные, дробящиеся на камнях и в конце концов дробящие сами камни стремнины рек - вот что привлекало меня.

Здесь же, в средней полосе, я стал приглядываться к "маленькой", ускользающей от размашистого взгляда красоте. Приглядываться и находить ее буквально под ногами, порой в полусотне шагов от пыльных, подавляющих ревом шоссе.

Благословенная в жаркий полдень прохлада укромной лесной ложбинки, на дне которой с такой доверчивой беззаботностью цветут нежные, словно сотканные из тончайшей голубой пены незабудки, тихонько позванивающие на разморенном июньским зноем лугу колокольчики, ясноглазые и пронзительные в лучах предвечернего солнца ромашки - все это я открывал для себя впервые.

И вот теперь, вдруг, я увидел, что иван-чай, знакомый чуть не с рождения иван-чай тоже имеет свое далеко не последнее место в череде открываемой мной красоты. Я смотрел на цветущий посреди дачного участка цветок и удивлялся тому, как стройно и с каким сдержанным достоинством он возносится над землей. Как подчеркнуто просто и естественно свежая зелень листьев переходит в нежно-розовый с фиолетовым оттенком венчик. Какое мягкое сияние окружает каждый его лучеобразный лепесток. Как душисто он пахнет, наконец!

Мы приехали в Мурманск. Таял август. Лето, призрачно-короткое северное лето, стояло на самой спелой, самой ласковой своей серединке. Когда, как не в эту благодатную пору, цвести заполярному иван-чаю!

И он действительно цвел.

Цвел, взобравшись на высокие сопки и оттуда вея на город неуловимо дурманящим ароматом. Цвел среди обычных городских газонов, напоминая прохожим о неисчислимых километрах убегающих от города, тревожно зовущих дорог, о неизбежной горечи разлук и томительно-радостном ожидании близких встреч. Цвел для влюбленных, чувствующих на расстоянии биение сердец друг друга, и для задыхающихся, смертельно уставших не любить одиночек. Цвел для деловито спешащих куда-то молодых людей и для неспешно гуляющих собачников, для озабоченно вздыхающих пенсионеров и для беззаботно смеющихся чему-то детей. Цвел для всех, кто хотя бы однажды на мгновение почувствовал, что не может быть некрасивых цветов, плохой родины, пустой, неудавшейся жизни.

Цвел для меня, приехавшего сюда всего на несколько недель и обреченного на скорую разлуку со всем, с чем с детства сроднилась душа. Цвел, понимая меня, давая силы на неизведанную, мерцающую впереди жизнь.

Алексей ПОЛУБОТА