Год назад, провожая в последний путь Николая Скромного, один известный мурманский писатель тихо, не для широкого круга собравшихся, произнес: "Как проста и значительна смерть. Выполнил свое предназначение в жизни и ушел. Может, предписано ему..."
Тогда подумалось: не такое уж зло, хоть и принято считать, смерть. Иной раз она кладет конец физическим страданиям, а то и становится разрешением драмы человеческой жизни.
Сказанное не обошло жизнь и творчество Николая Скромного. Временами мне кажется, как ни страшно говорить, что его личная драма большого писателя иного исхода просто бы и не имела. На эти мысли наводит единственное его литературное произведение - четырехтомный роман-эпопея "Перелом".
Помнится, редактор журнала "Север" Станислав Панкратов в разговоре подчеркнул: "С крушением Советского Союза время "Перелома" кончилось". При том сказал, что сам уже дал добро на размещение в журнале неопубликованных последних глав романа. Вспоминаю свое отношение к книге, когда готовил рецензию на нее - писал, что не будет у автора шумного читательского успеха, как у нынешних литературных "звезд". Но что значат сторонние прогнозы и оценки... Сам Скромный в глубине души осознавал: успех, известность и слава не его спутники по жизни... Вот тут и начинаешь задумываться над истинной ценой сделанного им.
"Перелом" не отнесешь к чтению легкому, для удовольствия. Если и есть в нем сюжетно-увлекающее начало, то оно мучительно прорывается через боль, страдание, смерть, а то и вырастает из ужасов существования людей в несвободе. Несвободе повальной, начиная от крупных партийных начальников и кончая забитыми беспросветной нуждой крестьянами, даже глубже - гулаговских заключенных на самом дне сотворенного в 30-е годы ада.
По отдельности коллективизацию, голодомор, Гулаг описали и в исторических исследованиях, и в литературных произведениях еще до Скромного. Он замахнулся на то, чтобы всесторонне показать этот жуткий, невыносимый беспредел Системы, раздвинув его географические границы от Украины до Казахстана. На фоне жестокой неумолимости происходящего попытка фактически обреченного человека сохранить в себе человеческое брезжит еле-еле проглядываемой надеждой на торжество разума и добра хотя бы в недостижимом будущем. Если и ее, эту надежду, утратить, исчезнет вообще смысл нашего существования. Вот на какую Голгофу избрал себе путь писатель Скромный.
Не берусь однозначно утверждать, но мне кажется, что при столь драматическом мироощущении автора категории личного успеха и преуспевания для него должны были отойти даже не на второй, а на самый дальний план. Хотя кто не мечтает о признании... Но в том и дело, что время признания народом исповедей о жизни самого же народа с завершением советской эпохи ушло - Станислав Панкратов в этом был прав. Общество наше атомизировалось на отдельные личности, озабоченные собственным выживанием. Сам поток жизни раздробился и она стала мелкотемной (чуть не вырвалось - мелко тёмной, хотя и это недалеко от истины). Соответственно, на частных переживаниях и устремлениях сосредоточились и нынешние литература, кино, телевидение. И ничего удивительного, что категории личного преуспевания теперь определяют линию творчества современных писателей. При таком раскладе Николай Скромный и большинство писателей старой закалки просто выпали, как теперь говорят, из мейнстрима.
Но сказанное не означает, что значимость созданного писателем девальвировалась. Глубоко убежден: ничего в этом мире не происходит напрасно. Изменились "правила игры" - система общественных отношений, оценок и интересов. Кстати, сознавая незаурядность романа "Перелом" и творческого дарования его автора, Союз писателей России сделал шаг беспрецедентный - в Москве прошло обсуждение книги, изданной в провинции. Но, увы, по сути оно мало чем завершилось, кроме вялых призывов переиздать роман в центре или выдвинуть его на Государственную премию. Это и подтверждает смену ценностных ориентиров и векторов в общественном мнении.
Что же осталось нам с уходом писателя? Остался, ни больше ни меньше - роман-эпопея "Перелом", потребовавший колоссального, продолжительностью более двух десятилетий, каторжного труда. Осталось духовное усилие художника ради сохранения в истории и сознании нации ее сурового неповторимого прошлого. Книга эта не просто литературное явление, а явление гражданское. Сегодня писатели подобного склада и масштаба не в моде и не в почете. Но мы знаем: сама мода переменчива и легкомысленна. И неспособна перечеркнуть непреходящие ценности. А их время, рано или поздно, приходит.