Неожиданно дверь распахивается, и на пороге - медведь! И - к нам! Не скажу, что зверь громадный, видал я покрупнее, но это - поодаль, за бортом, а тут…
Георгиевич - старый полярник, морячина давний - ударил резко пальцем по столу:
- Фу-фу! Кто разрешил в каюту? Не дальше порога! Фу-фу, Миша!
Медведь обиженно пискнул, выдвинулся из каюты задним ходом, а когда остались на пороге лишь лапы да виновато склоненная голова, лег, с хозяина глаз не спуская. И лежит, постанывает, очень уж хочется поближе подойти, да не дозволено. Минуты две так пролежал, на большее его терпения не хватило. Выгнул спину дугой круто-круто и, крепко держась за порог передними лапами, развернулся, протиснулся через дверь в каюту. И снова лег. И хотя весь он теперь в каюте, но лапы-то по-прежнему на пороге! И ругать его теперь вроде бы не за что. Поднимет голову, убедится, что Георгиевич тут, и опять спокоен.
- До чего ж хитер! - журит Георгиевич, а сам довольнехонек.- До чего ж хитер!
Мы беседуем, а медведь послушно за порог держится. Потом жалобно: «Ы-ы-ы…» - и, не отрывая левую лапу от порога, правой к умывальнику тянется.
- Попей, - разрешает Георгиевич.
Миша расторопно встает на задние лапы, жмет на кран, сует морду в воду - в чистую по-флотски раковину.
Гляжу с восторгом. Но Георгиевич восторга не разделяет:
- Фу-фу, Миша!
И опять - пальцем по столу.
Миша оглядывается, виновато тихонько взвизгивает, снова тянется к воде. Но из раковины больше не пьет, а повернул голову набок и приложился, почти присосался к кончику крана.
- Так-то!- наконец и Георгиевич, похоже, доволен. - А то - из раковины. Поросенок!
И еще раз я услышал строгое «Фу-фу!», когда пришла с берега женщина, тоже морячка, принесла свежий огурец и, с разрешения Георгиевича, на палубу в каюту. Миша нетерпеливо заерзал, оглядываясь то на огурец, то на Георгиевича.
- Можно, Миша!
Как кинется Миша к огурцу! Хвать целиком - вроде и не бывало.
На этот раз Георгиевич уже не по столу, а по Мишиному носу пальцем:
- Фу-фу! Жадина! Ну что за человек! Этому тебя учат?
Выпустил Миша огурец из рта на палубу и стал откусывать не спеша, понемножку…
Как Георгиевич воспитывал Мишу, я не видел и с чужих слов писать не буду. Скажу лишь, что на ледокол медвежонка принесли военные - зимовщики с полярной станции, когда ему было недели четыре, не больше. До того как попасть на ледокол, размещался он на станции вместе с маленькими поросятами и на ледоколе первое время… хрюкал.
Еще не доел Миша долгий парниковый огурец, начальство береговое явилось: инспекторский смотр. Медведь этих товарищей тоже, конечно, интересует, но в первую очередь им все-таки показывай, в каком состоянии оборудование. И ведет Георгиевич инспекторов на мачту к локационным антеннам, а Миша по отвесным скоб-трапам - туда же. Спускается Георгиевич в самую ледокольскую преисподнюю, в междудонное пространство, в шахту лага и эхолота, - Миша не отстает. Но вылезает из шахты не белый, а коричневый, ржавый.
Печатать акты инспекция отправилась в радиорубку, куда Мише хода нет. Приходится Георгиевичу хитрить: попросил матросов отвлечь медведя, а сам вмиг - как провалился. Что сделалось! Медведь рычал, прыгал на месте - аж в соседних каютах графины бренчали, вырвался из коридора на открытую палубу, кинулся искать папу-Георгиевича.
Вечером, как обычно, Георгиевич ведет Мишу под душ. На этот случай в предбаннике ведро жидкого мыла для медвежьей бани стоит.
Иногда Георгиевич выводил Мишу за пределы порта, и в городе медведь был спокоен, пока хотя б одним волоском чувствовал рядом ногу Георгиевича. Но стоило им разминуться хотя б на шаг, Миша терял голову, ревел и, наводя на прохожих страх, сам откровенно трусил.
А потом, когда стал Миша матереть, подарили его моряки-ледокольщики президенту Финляндии и отправили в дорогу в сопровождении Георгиевича.
Мне случилось увидеть финский фильм: вот Георгиевич и Миша шествуют по Хельсинки, за ними - поодаль - толпа, вот они в порту, Миша лезет на стрелу высоченного подъемного крана - за Георгиевичем вслед, разумеется…
Снова потом оказаться в Хельсинки Георгиевичу удалось года через два или три. Рассказывают, что когда он подошел к просторной великолепной Мишиной вольере и тронул решетку: «Мишенька…», громадный зверь (теперь он стал по-настоящему матерым) с ревом кинулся к Георгиевичу, навалился на решетку, просунул на волю лапы, а папа-Георгиевич гладил своего памятливого верного воспитанника и все успокаивал:
- Мишенька… Ну что ж ты, Миша…
А «Фу-фу!» на этот раз так и не прозвучало.
Говорят, что Георгиевич заходил потом и в вольеру, но я боюсь в это поверить, ведь белые медведи - всем зверям звери: я видал их страшно свирепыми, а знающие люди утверждают к тому же, что звери эти почти совсем не поддаются дрессировке.