Пожалуй, главные, заветные слова - своего рода магическую формулу, общую почти для всех поэтов Кольского края, наиболее точно определяющую характер их взаимоотношений с природой, мы находим у Владимира Смирнова в стихотворении «Тайбола»: «Мы друзья с любым лесным зверьем…». Эта формула, наверное, сродни знаменитой формуле Киплинга, помните, в «Книге джунглей»: «Мы с тобой одной крови - ты и я…» Поэты не отделяют себя от мира животных и птиц, сознают себя его частью. А потому о жителях этого мира - зверях и птицах, деревьях и травах - рассказывают с неизменной теплотой, а порой и с нежностью.
Начнем с Виталия Маслова. Для автора «Зыряновой бумаги», других произведений о северной деревне, помора, близость к природе, ко всему живому, что нас окружает, - к зверям и птицам, воде, ветру, льду - вещь, в принципе, совершенно естественная.
Пожалуй, самое запоминающееся и пронзительное стихотворение Маслова на эту тему - о гнезде, что на стоянке свила ласточка «в полметре от старпомовской каюты». Пароход между тем уже выходит из залива - навстречу шторму. А потому гнездо пришлось разорить, ведь «иначе погибнут птицы в рейсе».
Можно написать целую книгу о белых медведях в творчестве Маслова: очерках, прозе, стихах. Для моряков, писавших об Арктике, это, в общем, не новость - у Конецкого, скажем, медведи тоже среди любимцев. Но автор «Восьминки» не просто относится к ним с любовью (так относиться ко всему сущему - один из жизненных принципов Виталия Маслова, он считал, что в основании любого доброго дела лежит именно это светлое чувство) - эти полярные звери у него подобны людям, он их очеловечивает. Прекрасна его поэтическая история «Мать» - о белой медведице: не сразу понимаешь, что ее героиня - не человек. А изумительное стихотворение «Сыну» о визите мишки к трапу ледокола, это, на мой взгляд, шедевр - из тех стихов, что по праву могли бы рассчитывать на место в любой антологии русской поэзии.
Вчера на рассвете медведище белый
Сердито притопал к парадному трапу.
Голодный и злой, недовольно глядел он,
Как папа по трапу на палубу драпал.
История эта - своеобразная поэтическая сказка на ночь, которую отец рассказывает сыну. Сказка «страшная», но со счастливым концом. Впрочем, сделана она настолько хорошо, что интересна будет, уверен, не только детям. «Медведище» выписан автором мастерски: полярный великан, оказалось, страшный сладкоежка (что так понятно и близко маленьким читателям) - у борта ледокола он попробовал не только лепешку и рыбу, но и конфет. Исполинские размеры зверя Маслов подчеркивает отменной деталью - медведь, испугавшись, удирает так, что его «черные пятки» мелькают - «огромные, как сковородки». Словом, вещь замечательная…
Замечательны и прозаические масловские зарисовки о братьях наших меньших - «Болят ли у рыбы зубы» - это, по сути, отдельная книжка, до сих пор, к слову, неизданная. Там медведи тоже в главных героях. Один из его «медвежьих» рассказиков мы представляем сегодня вашему вниманию.
У совсем недавно ушедшего из жизни постоянного автора страницы «Мое зверье» Олега Бородина, как и у Виталия Маслова, любимые персонажи его лесных баек - медведи. Только, понятное дело, не белые - наши, родные, кольские. Хороша «Медвежка» - о речке с одноименным названием, о том, как наткнулись там герои рассказа на настоящего медведя. Ну и - дали деру! «Сын потом над нами посмеивался, - пишет Бородин. - Да и сами-то чувствовали себя несколько сконфуженно. Но на плесе уже не рыбачили. Понимаю, что медведь летом не опасен, сам людей сторонится, но… Больно уж зверь этот непредсказуем. Вспыльчив он. Чуть что не по нему, и все - вразнос и не по правилам».
Отношение автора к главному русскому зверю - чаще уважительное, порой даже и с почтением он о нем рассказывает, хозяином кличет, как в зарисовке «Ловец и воровка». Опять же не без иронии, столь характерной для лучших образцов бородинской прозы. Вот еще несколько определений: «лохматая балерина», «неповоротливое чучело» с «поросячьими глазками», «наглец лохматый», «гадина ходячая» и так далее. И то сказать, в рассказе «Хулиган на Брялках» досадил он автору и его товарищам крепко - консервы подворовывал, а потом, шельмец, и вовсе дверь от их сторожки охотничьей унес.
Тундра, ее обитатели - герои многих стихов и прозы Владимира Сорокажердьева. Пожалуй, тут он многим коллегам-литераторам нос утрет. У него и «кумжа летит за торпедой-блесной», и «кору сдирая, мчится лось», и «большие птицы, словно рыбы, шарахаются из-под ног», и «семга проходит реку за порогом порог». Летом автор торопится в лес, в охотничью избушку у Сейдозера - ту, что «готова пустить на постой».
К своим любимым собакам Сорокажердьев вовсе относится как к друзьям, близким товарищам, спутникам в походах по тундре (одно из его «собачьих» стихотворений так и названо - «Спутник»). Их близость совсем не всегда основана на общем занятии - охоте, например. Автор рассказывает о своем «спутнике» не как о «брате меньшем», а именно как о товарище - рисует портрет четвероногого друга так же, как делал бы это в разговоре о дорогом для него человеке:
Он вырос на сейдовских нарах,
на мхах, меж камней и берез,
совсем не худой, а поджарый,
от лайки случившийся пес.
Готовый, написанный с легкой, добродушной иронией, точный портрет:
Следит и во всем подражает.
Старательно гладит усы,
как я, спозаранку зевает,
и смотрит, как я, на часы…
Собаки, повторяю, безоговорочно - любимчики Сорокажердьева. О них он писал всегда. «Собачьи» стихи можно найти во всех его книгах. Поэтическое объяснение такому особому отношению к собакам находим в «Триптихе о детстве». Поэт рассказывает здесь о старом псе, который, по словам автора, «меня спасая, бросился в реку». В этой же книге «Нечетные числа» встречаем и стихотворение с говорящим названием «Собачья повесть». В данном случае перед нами уже не зарисовка, а пример классического сюжетного стиха, в пространстве которого автор предлагает читателю историю приблудившегося к нему пса. Вот и в совсем недавней подборке - в альманахе «Площадь Первоучителей» - дивное стихотворение о псе, спешившем к торговому порту встречать хозяина-боцмана.
Вообще, мир зверей представлен в стихах Сорокажердьева весьма разнообразно. И здесь опять-таки можно обнаружить и портретные зарисовки, и использование зверей и птиц в стихах на другую тему. Пожалуй, ежели всех собрать, целый зоопарк получится. Тут и медведь, наблюдающий проход ледокола сквозь льды, и белка, которая «у дома… бегает в тени репейника и по деревьям скачет», и любимая поэтом сорока, ведь «с запада и до востока// нет в лесу тебя родней,// ты ведь все-таки, сорока,// полфамилии моей», и песец, что «в клетке мечется», «сетку рвет, ломает зубы», предчув-ствуя близкую смерть. Стихи о птицах, как правило, грустные, исполненные трагизма. Пронзительна «Охота на птиц», где убитые птицы - словно вырезанные из книги страницы: «Кровь, как спелая брусника, // Пух, как снег, не соберешь. // Искалеченная книга - // Шесть страничек не прочтешь…»
Та же печальная нота, затаенная грусть звучит и в коротеньком стихотворении «Бабушка шанежки птичьим крылом намасливала…»:
Бабушка шанежки птичьим крылом намасливала,
В раннее утро байки старинные сказывала.
Но не о байках, бабушке, шанежках речь, а о том:
Птичьим крылом… птичьим крылом… птичьим крылом.
Видимо, трагическая нотка, неизменно звучащая поэту в разговоре о птицах, привела к созданию стихотворений «Кулик» и «Воробьи» - стихов о войне, в которых представители мира пернатых - главные герои. В «Воробьях» очень хороша параллель между миром людей и миром животных и птиц. Птицы напомнили автору послевоенных пацанов - «битых-перебитых, беспризорных», тех, что были «рыцари развалин, пустырей. Спутники обозов, танков, кухонь.// В мамином жакете воробей// и в пилотке, сдвинутой на ухо». Очень тонкое и точное сравнение.
Николай Колычев, в отличие от Сорокажердьева, общается с природой по-хозяйски, как труженик, как работник на этой земле. Для Колычева его коровы и быки - прежде всего сотруженики, помощники в общей работе, соратники в нелегком крестьянском деле. Он их любит, конечно, но любовь его происходит и оттого, что приходится делить со скотиной печали и радости совместного труда. Немудрено - шесть лет Колычев занимался сельским хозяйством, и отсюда - цикл точных поэтических этюдов, где обычная деревенская картинка наполняется вдруг глубоким смыслом и подается так, что сжимается сердце:
Мычит, как будто просит: «Пожалей!»
Обиженно мычит, вот-вот заплачет,
И хочется жалеть и быть добрей
Тому, кто слышал этот плач телячий.
И радости счастливым холодком
Тончайший нерв задет и сладко стонет,
Когда телок шершавым языком
Выпрашивает ласку у ладоней…
А вот вам другое, созвучное упомянутому, стихотворение Колычева - «Ветер, ветер…»:
Задержись, пора ночная, на земле!
Не всходи на небо, алая заря!..
Сколько лет скотину холил да жалел,
А наутро буду резать да шкурять…
Тот же Виталий Маслов писал об этом стихотворении: «С сотворения мира это - резать скотину, когда подойдет срок, - было, и ни один поэт не решился тронуть это. И вот - переломился мир на этом, душа поэта переломилась!»
Да, такие стихи, по сути дела, крик, от которого страшно становится. Но вот ведь жизнь! - герой строчек понимает, что «резать да шкурять» - совершенно естественная для него - крестьянина - необходимость, вынужденная жестокость.
Прекрасны отдельные стихи о животных Александра Миланова (в прозе-то он о них, если вспомнить цикл «Рыбацкая бывальщина», писал заметно чаще). Выделяется среди них «Бессловесных зверушек люблю…» - уже первой строчкой отчетливо заявляющее тональность и суть разговора. Стоит процитировать его полностью:
Бессловесных зверушек люблю,
На пернатых смотрю, как на чудо.
В захолустной рыбацкой лачуге
Сплю на нарах, как кум королю.
Беззаботно живется. Окрест
Ни души. Только звери и птицы.
На ладонь мне синица садится,
Горностай из руки моей ест.
Знать, поверили… В наш это век!
Беззащитные! - все понимают.
Может, деткам своим повторяют,
Что плохим человек не бывает,
А плохой - он и не человек.
Вот так, неожиданно, от разговора о зверях и птицах выходит поэт на уровень философского обобщения. Жаль вот только, не всегда он безусловно верен - главный, предъявленный нам в концовке, тезис…