В начале семидесятых он служил срочную на Дальнем Востоке - в береговой части Тихоокеанского флота. И был в той части небольшой духовой оркестрик - десять, может, пятнадцать музыкантов, собравшихся вместе, конечно, не из-за тяги к искусству. Отобрало начальство парней, умевших извлекать из музыкальных инструментов звуки, и поставило задачу. В мирное время в жизни военных хватает ситуаций, которые полагается скрасить какими-нибудь звуками. Главное, чтоб погромче.
И вот однажды подходит к Славе приятель, руководитель этого самого коллектива. И заводит странный разговор. Дескать, в ансамбле не хватает баса (это такая здоровая труба), а без него мероприятие выглядит неправильно. Даже любой штатский знает, что в оркестре должна быть большая труба. Иначе - несолидно. И музыка недостаточно высоко поднимает боевой дух части. Сам-то бас в наличии имеется, но человека, который бы в него дул, нет. И потому хорошо, если бы сержант Кондратьев закрыл образовавшуюся в музыкальном строю брешь своей грудью.
Слава, кстати сказать, никакой дудки и в руках прежде не держал, нотную грамоту знал на том же уровне, что и китайскую. И потому по-солдатски удивился лестному предложению. На что получил ответ: а играть ему и не придется! Все, что угодно - только не играть. Надо просто надувать щеки. Ну кто там разберет на плацу - звучит бас или нет? Главное чтоб видно было - оркестр в полном боевом комплекте. И это спасет его, оркестра, репутацию.
Слава «подписался». Вроде бы участникам ансамбля полагались какие-то поблажки: солдат дудит - служба идет. Все ж не дневалить, не полы в казарме драить.
Взял он в руки эту большущую трубу и стал принародно надувать щеки. Конечно, по первости было не по себе: а вдруг разоблачат? - позору не оберешься. Но обошлось. И тогда басист-новобранец начал даже подбубукивать. Скучно ведь торчать пень пнем. Улучив момент, когда «коллеги» гремели изо всех сил, он тоже стал время от времени вставлять свои три копейки: «Бу-бу… бу-бу…» Не в склад и не в лад, но, естественно, украдкой. Так сказать, творил не для широких масс - для себя…
Музыкальная его карьера, правда, продолжалась недолго. В конце концов тошно стало лицедействовать, занимать чужое место - и расстался он со славным коллективом.
Эту историю я слышал четверть века назад. Шел какой-то семинар молодых журналистов области - доклады, выступления, на которые зал, как и положено на подобных мероприятиях, отзывался зевками. А потом вышел Вячеслав Кондратьев, старший корреспондент «Полярной правды», к тому времени уже довольно известный в наших краях газетчик, и рассказал вот эту байку. О себе. Он вообще был искренним человеком. Какие-то подробности уже стерлись из памяти, но то, как Слава закончил свое выступление, - врезалось:
- Мы, молодые журналисты… Да и не только молодые! Мы должны почаще спрашивать себя: а что я делаю в газете или на телеэкране? Может быть, на самом деле просто надуваю щеки? Может, бубукаю невпопад - и все? Только ведь на газетной полосе за чужие спины, за чужую мелодию не спрячешься. На полосе под материалом всегда стоит твоя подпись.
В последние годы я, честно говоря, нередко вспоминаю эти слова. Листаешь газетные страницы и то там, то сям обнаруживаешь откровенное и ничуть не стеснительное «бу-бу»…
Впрочем, сегодня не о том. Сегодня Вячеславу Матвеевичу Кондратьеву исполнилось бы шестьдесят лет. Но отметить этот юбилей ему уже не судьба.
Между прочим, именно армейская служба помогла ему свернуть на журналистскую тропу. Листал он как-то военную многотиражку и удивлялся: «Неужели я так не смогу?» Написал заметку, отправил в редакцию - ее тут же напечатали. Так и пошло: в одной газете, в другой, рангом повыше, - даже в центральной «Красной звезде», помнится, отметился. Со службы вернулся домой с целым ворохом публикаций.
Потом, отучившись в Ленинградском университете, в 78-м вятский парень по распределению оказался на Крайнем Севере, в «Полярной правде». И быстро доказал, что вятские - ребята хватские. Умеют ухватить суть дела и довести его до конца.
Коньком на многие годы стала рыбная промышленность. И рассказывал он о ней не из кабинета, а частенько с борта рыбацкого судна. Месяцами болтался в море, пересаживаясь с одного на другое (была тогда у журналистов такая возможность) и отправляя в редакцию по радио репортажи с пылу с жару. Всегда стремился сам потрогать, пощупать, попробовать то, о чем предстояло рассказать читателям. Если о новом самолете рыбацкой разведки - то, конечно, отправлялся в многочасовой полет. Если о состоянии Кольского залива, то натягивал водолазный костюм и погружался на дно. И потому, когда писал о Кольской сверхглубокой, даже странным казалось, что сам не протиснулся, не опустился в эту скважину - на все 12 рекордных километров.
Впрочем, о его отношении к делу, наверное, более красноречиво расскажет такой факт. Когда Слава играл свадьбу, то в один прекрасный момент гости всполошились: «А где молодой-то?» И Людмиле, новоиспеченной жене, пришлось им объяснять: мол, в редакцию ушел - надо срочно репортаж в номер написать…
Так же вкалывал он позже и в «Мурманском вестнике», в создании которого участвовал с нуля. Дважды был главным редактором, дважды его спускали на ступеньку. И не потому, что не тянул профессионально, - просто менялись политические ветры. А главный - всегда на самом сквозняке. Но он, запихнув обиды в самый дальний ящик, в любой должности работал по-прежнему. Не надувал щеки, не бубукал. Но и свечу палил с двух концов…
Полтора года уже нет Вячеслава Кондратьева. Почему-то мне казалось, что на панихиду придет немало рыбаков: о скольких он писал, со сколькими дружил, постоянно общался! Но нет… И это стало уроком скромности. Да-да, постоянно видя свою фамилию на газетной полосе, опять-таки не стоит надувать щеки. Журналист занимает в жизни читателя ровно столько времени, сколько нужно, чтобы прочитать статью. И если она не брошена на середине - уже неплохо. Значит, бумага и чернила были потрачены не зря. Мне кажется, материалы Кондратьева люди дочитывали до конца.
И если был он в чем грешен, то не перед своим делом. Не перед газетой. Не перед читателями. А это, думаю, главное.