Так определил суть писательства Юрий Нагибин. «Литература всерьез - это радостный плач о прекрасном и яростном мире, который так скоро придется покинуть».
В апреле сего года Юрию Нагибину исполнилось бы 90 лет. Я ожидал, что уж где-где, а на канале «Культура» непременно состоится значительный разговор об этом истинном писательском таланте. Но и там услышал нечто болтливо-бытовое: «златоуст», «аристократ», «любимец женщин» и тому подобную чепуху. Это об авторе «Председателя» - фильма, который в 1964 году даже в отцензурированном виде встряхнул зрителей всего Советского Союза, а Нагибину, обвиненному в очернительстве, стоил инфаркта. А ведь были еще и «Красная палатка», «Дерсу Узала», «Самый медленный поезд», «Чайковский», «Бабье царство», целый цикл до сих пор притягательных «Гардемаринов», «Директор», где на съемках первого варианта фильма, еще не потраченного цензурой, погиб актер Евгений Урбанский. Эта смерть, надо сказать, так подействовала на Нагибина, что он отвернулся от новых съемок и уже не мешал коверкать первоначальный литературный материал о руководителе первого советского автозавода, о Лихачеве, которого Нагибин знал досконально, поскольку одно время был женат на его дочери и жил в доме этого красного директора.
Но главное даже не в фильмах, поставленных по сценариям Нагибина. Юрий Маркович - завораживающий рассказчик: лирико-исповедальный, совершенно естественный, легкий и ясный в слоге, с этически выверенным аккордом в конце каждой созданной им картины. Это касается и военных рассказов, и охотничьих, и «бродяжьих». К тому же в 70-х он написал внушительный ряд «микроэпопей» из истории отечественного искусства. Их героями стали Тредьяковский, протопоп Аввакум, Пушкин, Лермонтов, Тютчев, Лесков, Анненский, Чайковский, Рахманинов и другие великие личности, выведшие Россию на авансцену мировой культуры. Помню, я буквально упивался этими замечательными литературными портретами.
Тогда еще никто не знал, что Нагибин параллельно с художественными произведениями пишет обстоятельный откровеннейший дневник, куда заносит и счастливые, но чаще горестные заметы о своей жизни и о жизни нашей страны - то, что цензуре читать не положено. За такие записи в сталинские времена (а дневник начат в 1942 году, на фронте, где тетрадочку и спрятать было затруднительно) легко могли расстрелять. Дневник он вел более сорока лет, последняя запись датирована 86-м годом. Затем, в оставшееся время жизни Нагибин уже обо всем писал в открытую.
Вскоре Юрий Маркович решил вернуть читателю и то, что ранее было отнято живодерской цензурой. Он на свои средства издал 11-томное собрание сочинений (1989 - 1993), восстановив их первоначальное звучание. Но тогда же, в начале девяностых, Россия резко и, по-видимому, надолго, если не навсегда, перестает быть литературоцентричной страной. Речь в 90-х пошла о выживании, и она уже была далеко не художественной. Так уж совпало. Последние, на мой взгляд, наиболее глубокие, наиболее пронзительные и общественно значимые вещи Юрия Нагибина, в том числе и его дневник, опубликованный в 1995-м, через год после смерти писателя, остались непрочитанными.
Прочитайте их. Они доступны, они, благодаря людям, любящим и знающим творчество Юрия Марковича, выложены в Интернете.
Чтобы не быть голословным, представляя вам близкого мне по духу писателя, приведу пару абзацев из его автобиографической повести «Встань и иди». Но сначала поясню.
Подлинный, или, как сейчас говорят, биологический, отец Нагибина студент Кирилл был расстрелян как участник белогвардейского восстания в Курской губернии в 1919 году. Он успел «завещать» беременную жену Ксению Алексеевну другу Марку Левенталю, который усыновил Юрия, и тот вплоть до смерти матери считал Марка своим настоящим отцом. Этого отца-отчима тоже репрессировали, но не убили, а мотали по разным лагерям и ссылкам, побыл он и в нашем Пинозерском лагере, что под Кандалакшей. Повесть «Встань и иди» - это по сути история нескольких приездов сына к предполагаемому отцу в разные места заключения. На последний, предсмертный зов отчима Нагибин хоть и откликался, но не приехал, а потом казнил себя:
«Вот и кончилось все, что начиналось дорогой в Пинозеро, когда я вновь обрел то странное, острое, непонятно властное, что называется редко звучащим на моих губах словом «отец». Обычно с отцом связывает сильное начало в душе человека. Для меня же это было иным: мягким, страдающим, спасающим от последней грубости. Я должен быть ему благодарен больше, чем любой другой сын благодарен отцу, кормившему, поившему, одевавшему, воспитывавшему его. Я кормил, поил, одевал отца. И тут мое чувство совершенно свободно. Но благодаря отцу я узнал столько всяческой боли, сколько не причинила мне вся остальная жизнь. Это единственная основа моего душевного опыта, остальное во мне дрянь и грубость. Маленькая фигурка за колючей проволокой лагеря и взгляд мне вослед, взгляд, который я физически чувствовал, даже скрывшись из виду, - это неизмеримо больше того, что способен дать сыну самый лучший отец.
Да и можно ли говорить «отец», когда дело идет об этом крошечном, мне по плечо, слабом, незащищенном человеке? Он дал мне жизнь, и за это я с ним расквитался. Когда больной, раздетый, умирающий от голода, почти бесплотный, он прибыл умирать в Рохму, я его накормил, обул, одел, дал ему жизнь. Тогда меня хватило на это. И если он снова стал человеком, если он снова смог работать, читать книги, радоваться, любить баб - это было создано мною. Я как бы родил его наново сознательным усилием любви, жалости и злобы. Он был моим сыном, и потому нет мне сейчас прощения. Я это сделал. Я предал своего старого, больного, одинокого, умирающего сына».