- Дай! Дай! Дай еще! Еще дай! Ты жадина, мама! Жадина! Жадина!
Три девчонки мал мала меньше, три истощенных воробышка, неистово требовали от матери ложку каши.
- Нельзя сразу много, - увещевала мать, - с непривычки и умереть можно, я вам потом еще дам, попозже. Есть надо понемножку.
Мурманчанка Валентина Власюга, говоря о блокадном детстве, с особенным чувством вспоминает тот момент, когда в 42-м вывезли их по замерзшей Ладоге на Большую землю. И в первой же встретившейся на пути полевой кухне военные дали им полный котелок каши. Такое богатство!
Голод наступил быстро
Война началась для семилетней Валюши с внезапной паники, которая вдруг охватила людей на улице, с гула самолетов и тревожного крика матери, звавшей ее домой. Домой не хотелось. Они с ребятами еще не доиграли. В руках у нее был деревянный пистолетик. Лазая с мальчишками по акациям, она палила из этого пистолетика: пых, пых...
Палила по не нашим. «Наши» и «не наши» - эти две силы сражались друг с другом в детских играх в войну до 22 июня 1941 года. После 45-го дети в своих играх воевали с немцами.
А тогда мать, с трудом зазвав в квартиру старшую дочку, резко захлопнула дверь, словно отсекая мирную тишину дома от тревоги, царящей на улице.
Отца на фронт не взяли, у него было слабое зрение. Всю войну до смерти от гнойного аппендицита работал он на Кировском заводе автомехаником. На заводе и жил. Домой, в Выборгский район, заглядывал изредка, приносил кусочки хлеба, оторванные от своей пайки.
Мама работала дворником. Семья в 26-м году перебралась в Ленинград из Саратовской области, и ради жилья, комнаты в коммунальной квартире, мама взялась за метлу. В блокадные зимы за рабочую пайку - 250 граммов хлеба - собирала трупы умерших на улице. Детей в эвакуацию так и не отдала. Три дочери оставались при ней. Старшая Валя, в 41-м ей было 7 лет, трехлетняя Верочка и полугодовалая Нина.
Голод наступил быстро. Валя помнит, как однажды отец принес домой бидончик черной патоки, очень вкусной, как утверждает и сейчас, хотя с горьким привкусом. Это был расплавившийся сахар, который жители черпали с земли на месте пожарища, оставшегося от Бадаевских складов. Помнит, как собирала с ребятами плоды акации - маленькие горошины, которые жарили и ели. Помнит, как варила мама сухую горчицу. Варила долго и упорно, чтобы избавиться от острой горечи. Из горчицы пекли лепешки. И даже сейчас помнит она этот их вкусный, как казалось тогда, поджаристый запах.
Зимой к голоду прибавился холод. Поселились в кухне, где была печка, топили всем, что горело. Воду добывали из снега. Но одной водой сыт не будешь, а голод безжалостно косил людей. Помнит, как принес дядя, папин брат, немного конины. Он работал начальником пожарного подразделения. Видно, околела лошадь, служившая у пожарников.
А вот от кусочка собачатины мама отказалась. Соседи пустили под нож свою овчарку, предлагали маме, но та сказала, что не может есть того, кого хорошо знала при жизни. Соседи знали свою собаку еще лучше мамы, но съели все до последней косточки, еще и нахваливали, баранину, мол, напоминает.
Валентина Степановна вспоминает, как часами лежала в голодном забытьи, обнявшись с сестренками, как ждали маму. Младшая плакала, а она, прижав кроху к груди, уговаривала: «Не плачь, Нина, скоро мама принесет нам хлеба». Все мысли были только об этом кусочке хлеба.
Валентина Степановна вспоминает, как часами лежала в голодном забытьи, обнявшись с сестренками, как ждали маму. Младшая плакала, а она, прижав кроху к груди, уговаривала: «Не плачь, Нина, скоро мама принесет нам хлеба». Все мысли были только об этом кусочке хлеба.
- Сначала нюхаешь его, нюхаешь, нюхаешь... Только потом в рот возьмешь. Во рту он мгновенно растает, и еще острее хочется есть. Если бы не дядя с кониной, если бы не горелый сахар с Бадаевских складов, - вспоминает моя собеседница те крохи съестного, что перепадали ей и сестрам в то время, - нам бы не выжить.
В бомбоубежище не ходили
В 43-м, после прорыва блокады, прибавили хлеба по карточкам, рыбу привезли из Мурманска, но сил жить уже не оставалось. Давно перестали укрываться в бомбоубежище во время налетов. Сначала бегали туда, как только звучал сигнал тревоги, но там приходилось часами стоять на ногах в ледяной воде, такое было наспех вырытое укрытие. После одного очень длительного налета, когда смертельно усталые, не чувствуя ног, возвращались домой, мама сказала: «Больше вас туда не поведу». Прятались в своем доме под лестницей, а потом... «Какая разница, где нас накроет», - махнула рукой мама, и они оставались лежать в кровати, чтобы не растерять крохи накопленного вместе тепла.
- Мама выносила меня на руках на балкон, ножки уже не ходили, посижу там, посмотрю на улицу и засыпаю, голова на бок клонится, мама меня в комнату несет. Так и жили-выживали, пока в апреле 43-го нас не вывезли из окружения. Ехали по Ладоге по льду, на наших глазах проваливались под лед машины, людей, пока машина медленно уходила под воду, спешно высаживали. Не все могли спастись. Тех, кому повезло, пересаживали на другие грузовики. Так и наш транспорт пополнился во время пути. Когда проехали Ладогу, помню вкусный запах дыма от полевой кухни, - улыбается Валентина Степановна. - Там нам военные и дали котелок каши. Мама осторожно кормила нас по ложечке, а мы ее жадиной называли и все просили еще. Помню, как один солдат взял меня на руки и спрашивает: «Девочка, сколько тебе лет?» Я говорить не могла от слабости, на пальцах показываю - восемь. Он заплакал, говорит: «Я думал пять. У меня ведь дочка такая же».
«Забирайте свои деревья!»
А потом был поезд, который то стоял сутками, то мчался без остановок. Трупы на ходу выбрасывали, люди умирали в пути. Везли их на Северный Кавказ. Только мама Валентины и ее сестра с детьми запросились в Саратовскую область, на свою родину.
Приехали в родной поселок. И началась, по сути, та же голодная и холодная жизнь. В 43-м умерла от кори младшая, Нина. В первый класс Валентина пошла в 44-м, было ей 9 лет. С малышней сидеть за одной партой стеснялась, поэтому, окончив начальную школу, перешла на вечернее обучение.
Жизнь брала свое, по вечерам девчонка бегала уже с подружками на танцы, но при этом стояла в очередях в продмагах, а однажды ночью пошли с мамой в лес, рубить деревья. Уголь, которым топили печку, им было не на что купить. Поэтому полученный по карточкам хлеб мама обычно меняла на драгоценное топливо.
Недоедали, зато жили в тепле. Еще Валентина ходила туда, где сбрасывали отработанный шлак из паровозных топок. Роясь в этом шлаке, выбирала кусочки, которые могли бы еще гореть, хоть слабенько, создавать иллюзию тепла. И вот как-то мама отчаялась на вылазку в лес.
Взяли с собой топор и ночью, таясь от всех, через замерзший Хопер отправились в поход. Мама срубила два дубка - там в основном дубы росли - один поменьше, для дочери, себе - побольше. Хотя тоже была очень измождена. Пошли с драгоценной ношей назад. В дороге у девочки стало плохо с сердцем, она упала.
«Дочка, дай, я понесу», - испугалась мама. Упрямая девчонка вцепилась в свой дубок: «Все прошло. Донесу». Идут дальше и встречают лесников с ружьями. Те делали обход, вылавливая таких вот самовольных лесорубов. Лесники провели их на свой кордон, стали расспрашивать, что да как, составлять протокол.
А сами с жалостью смотрели на худющих, испуганно плачущих, плохонько одетых женщину и девочку. Когда же узнали, что те из Ленинграда, отложили бумаги в сторону. «Принесите документы», - попросили они маму. Обрадованная мелькнувшей надеждой на прощение, та мигом побежала домой, благо жили недалеко. Один из лесников вытащил из кармана кусочек хлеба, дал девочке: «На, ешь».
- Я тогда совсем запуталась, дядька злой? - арестовал же нас - или добрый? А потом пришла мама с документами, лесники их посмотрели. «Ну, что с вами делать, - говорит один, - забирайте свои деревья». Они нам еще и другие конфискованные деревья дали. Мы три раза за эту ночь возвращались к ним, чтобы все домой перетаскать. Какие мы счастливые были! Есть же добрые люди, - с благодарностью вспоминает тех лесников Валентина Степановна.
«Золото» из топки
И еще один случай она мне рассказала. Рылась она как-то в куче отработанного шлака, выискивая что пригодное, а мимо проезжал паровоз. И машинист, увидев из окна, чем занимается Валя, стал ей махать рукой. «Наверно, нельзя...» - покорно подумала девочка. Но паровоз остановился, а машинист стал махать еще энергичней, подзывая. Подошла. А тот, ничего не говоря, выбросил ей несколько кусков антрацитово-черного, жирно блестящего настоящего угля. Все унести сразу она не смогла. Оттащила богатство от путей, спрятала в ямку. «Это же золото для нас было!» - говорит.
Хоть и тяжело тащить это «золото» домой, перетаскала, не дожидаясь с работы мамы. Та пришла, увидела неожиданно привалившее богатство и заплакала. «Хоть хлеба теперь поедим», - сказала.
Тщетно допытывала у Валентины Степановны, в какие игрушки играла она в детстве. Кроме деревянного пистолетика, с которым застало ее военное лихолетье, она ничего и не помнит больше.
В Мурманск она приехала с мужем в 1965 году. Работала начальником караула военизированной охраны на 35-м заводе. Очень беспокойная была работа, как признает, ведь под ее началом были одни женщины-караульщицы.
- Вот сейчас, - жалуется она на несправедливость жизни, - в магазинах все есть. Еда, какая хочешь. Иди и бери, сколько надо. Так ведь болезни всякие начались, и это нельзя есть, и это нельзя. Уже ограничивать себя приходится, диету соблюдать. Но я думаю, что понемножку можно все, - идет она на компромисс со своим подкошенным здоровьем.
Валентина Степановна член мурманского общества блокадного Ленинграда. Вместе собираются бывшие блокадники, жители города на Неве, по праздникам. Особенно святые для них дни - это день прорыва блокады - 18 января и полного снятия блокадного кольца - 27 января. Еще в 90-х годах было их 450 человек. Сейчас остался 81. И у каждого своя история - о крошках хлеба, спасших жизнь, крупинке сахара, комочке засохшего гриба. О добрых людях...