Валентин Распутин, Василий Белов, Виктор Астафьев, Сергей Залыгин, Владимир Крупин... И все - в Мурманске! Это я только первый ряд назвал, а были ведь еще Анатолий Ким, недавно ушедший из жизни Виктор Лихоносов, Владимир Личутин, именитые критики - Владимир Гусев и Владимир Коробов. В это сейчас и поверить трудно, но все эти классики русской прозы приехали к нам, чтобы говорить о лучших писателях-мурманчанах. Сорок лет назад, в середине сентября 1981-го, в нашей области прошли Дни российской литературы, и как часть этого литературного праздника состоялся Совет по прозе Союза писателей РСФСР. Сегодня мы публикуем несколько фрагментов стенограммы этого большого, вдумчивого, глубокого, подчас яркого и эмоционального разговора.

Пряники на К-700

Василий Белов:

- О Маслове я могу сказать то, что мне не понравилось в повести «Круговая порука». Повесть интересна, но я говорю о недостатках. Нравственный максимализм, о котором мы часто говорим, здесь, по-моему, в главном герое повести отсутствует. Он меня не устраивает, этот главный герой, в его отношении к любви, когда у него этакое разделение любви на плотскую и духовную. И две героини там есть, с одной он спит по ночам, а о второй по ночам мечтает. Меня несколько коробит такой герой. Я не говорю, что таких нету. Может быть, Маслов как раз и углядел такого героя, но другое дело - как относиться к такому герою?

Но задуман-то герой как положительный, поэтому вызывает некоторое недоумение. И дальше... Когда речь идет об отношении к совершенному им убийству, у меня тут же возникает особое чувство протеста, потому что и писатель, и его герой здесь спокойно относятся к свершенному. Куда бы мы ни кинулись, но убийство свершено. Причем преднамеренное убийство. Он, герой, не контролировал себя, убил человека. И потом чувствует себя как бы невиноватым.

Василий Белов.

Да, я убежден, что русский человек, даже если он убил убийцу, все равно будет мучиться и переживать. И не будет считать себя невиноватым. А Митька масловский - он не очень переживает: ну убил и убил! И, по-видимому, сам писатель тоже к такому мнению присоединился. Я не знаю...

Писатель пошел здесь по несколько авантюрному пути. Ему потребовалось сделать героя инспектором рыбнадзора, потребовалось это преследование и грозящая ему тюрьма и т. д. Убийство! Это, по-моему, основная тема, социальная тема перешла на браконьерство...

... Хочется возразить и Виктору Потанину, и Ивану Евсеенко (прозаик, редактор отдела прозы, а затем главный редактор воронежского журнала «Подъем». - Д. К.) по поводу их опасений насчет стилистических перегрузок. По-моему, нет такой опасности. Вообще я считаю, что опасность стилизации в таком плане намного меньше, чем опасность оскудения стилистического.

Евсеенко:

- У меня не было такой опасности!

Белов:

- Не-е-т, ты тоже сказал!

Евсеенко:

- Наоборот я говорил!

Белов:

- Ну, ладно, извини, если я зря тебя обвинил. Так вот, эта опасность намного меньше, чем опасность лексического оскудения языка. Кстати, у Маслова почти нет таких слов, которые были бы неизвестны массовому читателю, русскому читателю. Меня однажды «Литгазета» обвинила в том, что я, дескать, использую слишком много диалектизмов, и автор статьи, доцент Синцов, ссылался на опрос студентов. И те ему сказали, что не понимают беловскую прозу, непонятна она. И он высчитал, сколько процентов студентов не понимают беловскую прозу. Но я же не виноват, что студенты не знают русского языка! Почему они меня обвиняют в том, что я злоупотребляю диалектизмами?

Валентин Распутин:

- Есть письма, в которых пишут: «Вы употребили слово «зыбка». Что это такое? Зачем вы его употребляете?» Ну, если уж слово «зыбка» не знают, куда уж дальше?

Белов:

- В учебнике для шестого или, не помню, класса по литературе делаются сноски на самые элементарные слова...

Борис Романов:

- Доброе утро - это здравствуй! (Смех в зале.)

Белов:

- И это в учебнике по литературе! Почему? Я не понимаю. И, если студент  не знает русского языка, не надо этим гордиться, защищать это незнание...

...Я, в общем, многое хотел сказать, но закончу тем, что вообще такое ощущение от мурманских писателей, что у них талант выше, чем продукция. Такое ощущение, что везут на К-700 пряники, понимаете. Писатели могут лучше работать.

Собаки большие и маленькие

Романов: А сколько тонн пряников, Василий Иванович? (Смех в зале.)

Белов: ...Я не только о вас, мурманчанах, говорю, а вообще о писателях. Часто занижаешь свою персональную задачу. А раз уж взялся за дело, надо писать лучше, чем Толстой, каждому. И тут скромничать уже не приходится, поскольку взялся за гуж, не говори, что не дюж. И ставить задачу нужно максимальную - сверхзадачу! То есть, если я буду стремиться писать лучше, чем Толстой, я не напишу, может быть, лучше, я, может, напишу, как Лесков. Но если буду стремиться писать лучше, чем Лесков, то, может, не напишу, как Лесков, но напишу лучше, чем Глеб Успенский. Но если я поставлю себе задачу писать, как Глеб Успенский, то по качеству, может, напишу, как Чириков... Понимаете мою мысль? (Смеется.) Сверхзадача должна быть у каждого писателя, и нечего скромничать. Еще Чехов говорил, что собаки лают по-разному, почему же она должна молчать? Я не сравниваю писателей с собаками (смех в зале), это очень важное дело...

Владимир Коробов:

- А Чехов сравнивал!

Белов:

- Ну, он с юмором сравнивал, так это можно, что каждая должна тявкать. Бывают большие и маленькие собаки. Так и писатели. Каждый должен писать, если уж он взялся за это дело, ставить задачу-максимум. Сверхзадачу себе!

Виталий Маслов, Валентин Распутин, Василий Белов.

Борис Романов:

- Вообще-то у нас близится время перерыва. Я, честно говоря, здесь уже не автор, а организатор, поэтому не думаю, что надо говорить о литературе, а мне надо говорить о регламенте.

...Вот тут зашла речь о диалектизмах... У меня старший помощник бывший, когда читал это самое, говорит: «Книжка-то ничего, но слишком много вандализмов в ней!» (смех), хотя я и редактор старались местный диалектизм поставить...

Белов:

- Я, например, не заметил!

Романов:

- Старались поставить в такие условия, чтобы даже городской читатель это понимал - из контекста. Вот этого Маслов не делает, и это меня иной раз даже сбивает. Хотя, я думаю, что поморский говор произошел от новгородского, поэтому непонятного нет, но иной раз хочется, чтобы это было подано так, чтобы читалось ровнее в самом тексте. Мы вот с Сергеем Павловичем (Залыгиным. - Д. К.) сегодня говорили о языке перед телекамерой... Я не думаю, что не надо местных слов - надо, наоборот, их вводить и как можно больше. Потому что сейчас то, что считается русским языком, - это, в общем, далеко не весь наш русский язык, даже у классиков. Это язык Орловщины, Подмосковья, подбрюшья столичного, а северный пласт языка еще в широкое употребление не очень введен, а зря, я думаю. Потому что с точки зрения его чистоты здесь он остался в гораздо более первозданных условиях, и тут есть что употреблять, и надо обязательно это делать. Но это, в общем, зависит от мастерства, от искусства... Я очень жалею, что, когда говорят о Маслове, то говорят только о «Круговой поруке», хотя у него есть рассказы. Некоторые его рассказы, это мое личное мнение, с точки зрения формы я ставлю выше, чем его романы. Потому что рассказы у него есть, ну просто уникально чисто, законченно и красиво сделанные. И настолько красиво, что не замечаешь, что они вот так написаны и сделаны. Та же «Зырянова бумага». Я бы тут на твоем месте (обращается к Маслову. - Д. К.) эту маленькую книжечку принес и подарил бы всем. Шесть страниц там на машинке всего. Прочитать недолго, но рассказ стоит того, стоит, мне кажется, любого романа. Я не знаю, можно ли это до завтра сделать, но мне бы хотелось, чтобы о масловских рассказах поговорили. Роман как раз действительно затянут, я тут со многими товарищами согласен, вызывает вопросы. Там действие стоит чуть ли не сотню страниц. Ну стоит, и всё. Вот я этого не понимаю, как можно браться за литературу, чтобы читать было неинтересно?! Но я читал его в рукописи и знаю, что нужно себя немножко преодолевать, вчитаться, нажать и покатиться дальше. Где-то сюжетные куски незаконченные, где-то длинноты, где-то, наоборот, скороговоркой о чем-то сказано.

Астафьев:

- Сама повесть «Из рук в руки» очень целомудренная, написанная с болью в сердце, с огромнейшей преданностью родному краю. Быть может, после «Привычного дела» (повесть Василия Белова. - Д. К.) мне не доводилось читать ничего подобного с такой какой-то почти болезненной и восторженной привязанностью к своему материку, той земле, которую знает и любит человек. Но любовь слепа, и часто она оборачивается против родителей, которые слепо любят своих детей, оборачивается не самой радостной стороной...

Виктор Астафьев.

...Мы сюда приехали не для того, чтобы научить вас писать, надежды такой вообще нет, мы приехали помочь каким-то советом, и дело автора, конечно, и ложь, и клевету принимая благосклонно, оспаривать (или не оспаривать) глупца, это его право. И я прекрасно помню переиначенную мной поговорку о том, что дураков ничему не научишь, а на умных тоску наведешь. И все-таки мы приехали - затем, чтобы поделиться своим жизненным больше опытом, чем писательским. Подтолкнуть к какому-то внутреннему, так сказать, действию писателя. И единственное внутреннее действие, которое может быть у начинающего писателя, - это критическое, очень строгое отношение к себе и полное отсутствие комплиментарности. Конечно, мурманским авторам очень захочется, чтобы их похвалили. Я потом Борису (Борису Романову. - Д. К.) назову целую категорию московских писателей, которые приедут к вам, выпьют за ваш счет и будут вас хвалить. Я списочек такой непременно составлю - их очень много, хороших, грамотно говорящих...

...Но теперь, так строго отнесясь к Маслову, я уже не пропущу ни одной его книги, пусть он это примет как похвалу, потому что я читаю очень мало, одноглаз, и много читать не могу. Но я хотел бы, чтобы следующая его книга хоть немножко была продвижением вперед при его настаивании на своем, стоянии на этой почве, на всем, Боже упаси утратить то, что уже есть, что приобретено и даром природным, и, видимо, не таким простым и легким трудом...

Лучший язык в мире

Распутин:

- Когда Виктор Потанин говорил о рассказе «Восьминка», который был напечатан в «Нашем современнике», я перечитал рассказ и при том, что это рассказ, хороший, даже очень хороший, есть в нем какая-то искусственная манера. Вот эта вот сказочность, эта напевность, которую взял за манеру выражения Виталий Маслов, она помешала ему где-то и в изобразительных средствах, и помешала, может быть, и в раскрытии характера этой старухи, да и не только старухи, помешала сказать все то, что ему хотелось сказать. Она ограничила его.

Видите, мы когда-то стеснялись писать русским языком, вчера об этом говорили. Было такое время, когда в пятидесятые пришла к нам богатая переводная литература, когда мы зачитывались Ремарком, Хэмингуэем, Фолкнером, и тогда нам казалось, что так именно и нужно писать. Мы считали даже, что неприлично читать Толстого и Достоевского, и Чехова. Было такое время. Может, это было по нашей глупости, по нашей молодости, но я, по крайней мере, такое время помню. Затем пришло осознание, прекрасное понимание того, что у нас лучшая, пожалуй, литература. И не «пожалуй», а точно самая лучшая литература. И мы стали читать Достоевского, тем более что до того лишены были возможности его читать, стали читать Толстого. Мы поняли, что у нас лучший, может быть, язык... И тоже без «может», а лучший язык. Стали пользоваться народным языком. Но вот затем пришло, может быть, какое-то пресыщение не пресыщение... Нет, пожалуй, это не совсем точно. Нам показалось, что вот этот русский народный, что мы им и должны выражаться, независимо от того, знаем мы его или не знаем. И иногда писатель, который не жил в этой языковой среде, а были такие случаи, когда писатель жил в городе и подражал деревенщикам, выписывал эти слова и употреблял, не зная точного их значения. Такая болезнь до сих пор у нас существует.  Это вовсе не относится к Виталию Маслову, совсем не относится. Я повторяю, что этот писатель мне очень нравится, ему было сказано здесь много и много слов. Но хочу повторить и то, что талант его требует большого напряжения и ему нужно ставить гораздо большие задачи перед собой, как и многим другим молодым...

Владимир Крупин и Валентин Распутин.

...Русская литература всегда была продуктом души. Всегда была разница между православным пониманием и католическим, я о нравственности, и не только. Католичеством под этим понималась холодность какая-то, может, даже жестокость, чересчур такая выверенная разумность. И всегда в православии было больше душевного. Литература наша этим действительно богата. Это есть у Виталия Маслова. Вчера зашел разговор о том, что Митька у него убивает человека и не очень страдает от этого. Это очень важно. Но у Виталия Маслова, я считаю, это, в общем-то, было случайным, он вчера хорошо говорил об этом. Мы как-то легко стали относиться к преступлениям без наказания, без духовного собственного наказания.

...У того же Виталия Маслова есть прекрасная вещь, как раз то, что относится к нашей нравственности, когда в рассказе «Восьминка» умирающая старуха просит убрать из-под себя перину, чтобы ее по нечаянности не изгадить. Вот это - да, это наша нравственность. Я вспоминаю, когда в повести Ивана Ивановича Евсеенко герой едет хоронить свою мать, похоронив ее, он, горожанин, заколачивает молотком окна ее дома. И вот тут меня поразило совершенно, я почувствовал родное, почувствовал это в себе. Это - мое, это моего народа. Когда он заколачивает молотком окна, ему жалко оставить этот молоток в пустой избе, и он берет его с собой в город. Это не только последняя память, не только последняя дань, это - жалость ко всему, что нас окружает в мире.