Хмурый и странный,

запомнилось, выпал денек.

В мареве утреннем, прячась,

купалась тропинка.

Звукосниматель поставил

на свежий пенек,

и заиграла сосновую песню

 пластинка...

Помню, как впервые прочел эти строки и как удивили они меня тогда. И мягкой, ненарочитой, естественной образностью. И простотой, и особой своей щемящей грустью. Еще не вполне ясной пока, едва уловимой - контуры, очертания ее проступят окончательно лишь к концу стихотворения, но светлая грусть уже и в этих строчках ощутима, задевает и ранит.

Стихов таких прочел я немало за свою жизнь, влюбленный в поэтическую школу, которой ныне уже и не существует - школу «тихой лирики», освященную поэзией Николая Рубцова, Анатолия Передреева, Владимира Соколова, Алексея Прасолова. Но в Мурманске такие стихи - в полной мере соответствующие этой стихотворной традиции, встречал я лишь у автора процитированных вначале строк - поэта Владимира Сорокажердьева. В лучших своих вещах, безусловно, последовательного «тихого лирика», но со своей, незаемной интонацией, особенным взглядом на мир. Поэтически он всегда был мне ближе, чем кто бы то ни было из пишущей мурманской братии. И всегда казался не до конца оцененным - в силу удаленности от литературной жизни, любви к одиночеству и нелюбви к поэтическим вечерам и презентациям - всему тому, что необходимо, чтобы тебя знали.

Между тем, на мой взгляд, по умению через частность, через деталь рассказать о большом и важном, Сорокажердьеву среди поэтов-мурманчан нет равных. Замечательны его поэтические портреты, из которых можно уже, пожалуй, составить отдельную книгу. Да только ли это? О поэзии Владимира Сорокажердьева, о разных, как говорят в таких случаях, «сторонах творчества» поэта мы и поговорим подробно, точнее, попытаемся это сделать.

Поэзия Сорокажердьева - это поэзия горожанина, для которого, впрочем, возвращение к истокам - лесу, земле, традиционным занятиям жителей Русского Севера - и естественно, и радостно. Притом что его лирический герой - человек, чувствующий себя в лесу, как дома, знающий здешнюю жизнь, повадки обитателей этого мира, лес для него - временная среда обитания.

Итак, горожанин, но горожанин, который помнит о своих корнях, о том, откуда пришли его предки в город. Он не готов навсегда перебраться из крупнопанельного дома в деревенскую избу, но его туда тянет, он чувствует свое с ней родство, стремится быть ближе, приходить в нее снова и снова. Не как постоянный житель, но и не как чужой, посторонний человек. Он не крестьянин, работа на земле ему чужда. Этим объясняется удивление одного из его героев, что «с утра прошел серпом стальную рожь», а за ужином «рука, обнявши нож, не осилила ржаного каравая». Он «улыбался над усталостью своей, не с рыбалки, не у леса он с лукошком». Вот это наивное представление, что рожь скосить серпом легче, чем рыбу ловить и грибы собирать, показательно. Очевидно, что крестьянской работы автор стихотворения не пробовал.

Лирический герой Сорокажердьева не крестьянин, он приходит в избу как рыболов и охотник. И это нормально для Русского Севера, для поморов, традиционные занятия которых искони - охота, промысел рыбы и морского зверя. Не зря когда-то в Литинституте у Сорокажердьева было прозвище Помор!

Именно к месту проживания кольских поморов обращено стихотворение «Терский берег»:

Терский берег,

Терский берег -

Все кресты да валуны.

Перед морем мы и перед

Этим берегом равны.

Ощущение родной земли, своей к ней причастности очень важны для любого поэта. Земля ведь дает силы. И может ли удивлять то, что «все послушно здесь моим рукам: и паруса, и сети на заборе. И жмутся острова к материкам, и полуострова стремятся в море...»?

И близость моря (противостояние «берег - море»), обозначенная в этом стихотворении, понятна, море ведь и в самом слове «помор» слышится. В море ходить - главное дело поморов. Как говорит поморская пословица: «Море - наше поле». Морем живы поморы. Морем и рыбой.

Море Белое,

море Белое

привалилось к материку,

словно яблоко переспелое

с алым пятнышком на боку,

алым пятнышком -

поздним солнышком,

тронешь чуть -

и сорвется вниз...

Тишь да гладь.

А вдали суденышко -

как прилипший

к яблоку

лист.

Сколько в этом стихотворении любви, трогательной нежности - аж дух захватывает! А какой изумительный сквозной образ найден, чтобы рассказать о том, о чем говорили бессчетное количество раз. Море - «яблоко», солнце - «пятнышко», суденышко вдали - «как прилипший к яблоку лист».

Да, тихий лирик, безусловный тихий лирик. Она, эта самая негромкая грусть и тихая, без крика, лирика во многих стихах Сорокажердьева звучит - он устроен так. Но не только. Вместе с такими стихами, о которых я сказал, есть и иные - ярко, отчетливо гражданские, пусть тоже не пафосные, без патетики, но яростные и мужественные. Отмечу, что появляться такие стихи стали по большей части в последние годы, поэт словно бы оценивает с высоты прожитых лет и пережитое, и тот мир, в котором живет. Оценивает остро и мудро. Это касается, например, стихотворения про имена улиц Мурманска:

В этом городе,

                 туманами прокуренном,

летом солнышко ночует наяву.

Ты живешь на тихой улице

                                Халтурина,

я на шумной, на Свердлова я живу.

Оно - о недопустимости улиц с такими названиями:

Ты любовь к любимой улице

 не вырони

из души своей -

живи и будь здоров, -

вдруг узнав, что сатана под этим

                                именем,

его знамя - императорская кровь.

Время учит быть

внимательно-дотошным.

Я жалею, и признаться тяжко мне,

что и улица моя -

с кровавым прошлым

и убийцы имя тоже на стене.

А вот другие стихи, которые очень люблю. Они - на тему, которой тихая лирика всегда избегала - про парад, так, собственно, и называется. Стихи не настолько резкие и публицистичные, как предыдущие, но столько в них скрытой (да и явной!) силы и мощи, что залюбуешься:

Не ломит стены лютый враг,

И судьбы юные не шатки.

Печатай, молодость, свой шаг

По исторической брусчатке.

 

Печатай на весь белый свет!

В одну линейку лица слиты,

И никакой в них тайны нет,

Они доступны и открыты.

 

Не воевали - ну и что ж!

Булыжник ценит дедов опыт:

Ту пыль с изношенных подошв

Перешагнувших пол-Европы.

 

И опыт тот перенимать,

Не сбиться с принятого такта,

И может, главное понять:

Здесь не кончается брусчатка!

Эх, лихо! Залюбуешься. И в очередной раз и задумаешься, и поймешь, что, как говаривал один мудрый человек, «мир спасет красота русского оружия».

Вот такая «тихая лирика».

 

КОСТЕР

Он играет, он греет меня,

Вспоминая прошедшие годы.

Мы - вдвоем, хорошо у огня!

А деревья ведут хороводы.

 

Низок круг малолетних сестер,

Тех березок, пригодных на веник.

Но чем ярче горит мой костер,

Тем огромней бегущие тени.

  • • •

Шутили в недалеком веке,

А может, спор какой-то был -

Мотор подвесили к телеге

И заурчал автомобиль.

 

Помчался он с вонючим рылом,

Заполонивший белый свет.

В нем уйма лошадиной силы,

А вот лошадок больше нет…

ЛУНА

Гости красили скатерть винцом

И гадали: а что над сараем?

То ли баба с багровым лицом,

То ли мальчик с большим караваем?

 

Чем окончилась светлая ночь?

Я там был, на салатницу падал.

То ли местного фермера дочь,

То ли бабу багровую гладил.

 

А луна, бросив звездочек горсть,

На небесном растаяла блюде,

Чтоб не видеть, как вместе и врозь

Просыпались на празднике люди…

 

ЗАБОР

Нет, не преграда для влюбленных

И вороватой ребятни.

Забор - предмет одушевленный,

Согласье можно бы найти.

 

В вишнево-яблоневой чаще

Мы стали крепче и тесней.

Чем дальше в сад - добыча слаще,

Разнообразнее, вкусней.

Мы повзрослели, не забыли

Заборов строгую черту,

Как мы из детства выходили

С вишневой косточкой во рту.

  • • •

Зайти бы в лес и, может, заблудиться.

Не ведать горизонта и степей.

Но где вы, елей старческие лица,

Рукопожатья жилистых ветвей?!

 

Хвоинка не завалится за ворот,

Живая станет мертвою вода.

Народ лесной переберется в город,

А птица, зверь - куда они, куда?

 

К какому-то потянутся Борею,

В Ойкумену, страдальцы без вины?..

Особенно медведя я жалею,

Потомственного сторожа страны.

ЗЕМЛЯ

Земля любую боль услышит,

Переживет любое зло.

Где глухомань - свободно дышит,

Где суета - ей тяжело.

 

У ней задымленная шуба,

Перемазучена вода.

А сколько пакости и шума

Несут эфир и провода.

 

Не приодеться, не умыться,

И никакой надежды нет,

Чтоб в лучшем облике явиться

На завтрашний Парад планет.

  • • •

Снега нет. Куда он делся?

Где его желанный свет?

Может, он вернулся в детство,

Но меня уже там нет.

 

Не ищи меня, дружище,

Там, где дедушка Мазай,

Не скреби у лодки днище

Со словами: «Вылезай!..».

 

Поздний срок, денек короткий,

У зимы неясный след.

Нету снега, нету лодки

И Мазая тоже нет.

  • • •

Это дождь или роса?

Нету к сырости доверья.

Где-то стонут тормоза,

А в лесу скрипят деревья.

 

Не дается в руки гриб

Под ветвями елки липкой.

Неужели этот скрип -

Родословная для скрипки?

 

Да, у скрипки много лиц

Со слезою и улыбкой -

Голос старых половиц

И родительской калитки…

ГОРОД

Но буду ли жить я по-прежнему,

Молиться беспутному городу?

А ну его, пьяного, к лешему,

А ну его - в синюю бороду!

 

Обросший дымами-волосьями,

В поступках своих неуверенный,

Шуршит по асфальту колесами,

Грозит высотой гулливеровой.

 

Уйдем в заозерье, подружка,

Надевши рубахи посконные.

На курьих ногах там избушка,

А правая ножка надломлена.

 

Там много осеннего золота -

И всаднику хватит, и пешему.

Тоску не бери в свою голову,

А ну ее, грешную, к лешему!..

СОЛНЦЕ

Согревает параллели и широты.

И не может быть лошадкою в узде.

Как сказал поэт: «Светить!» - одна забота,

Никаких ему других делов-гвоздей!

 

Чтобы зрели помидоры и малина,

Чтобы в окна лился пламень золотой.

И хотя урчат моторы и турбины,

Солнце радо конкуренции такой.