Алексей Герман отказывает в интервью известным средствам массовой информации - ему некогда, он продолжает съемки фильма "Трудно быть богом". Но встретиться с архангельским журналистом кинорежиссер согласился: Север для него - места особенные, здесь Леша Герман жил в детстве, да не в обычном детстве, а военном.

"...Не каждому дана такая "крупноплановость" памяти, - написал о Германе кинокритик Александр Липков, - когда давние детские впечатления продолжают наполнять собой сегодняшний день, столь резко влияя на выбор тем творчества, героев, характер авторской манеры. Без этой памяти детства не было бы ни "Двадцати дней без войны", ни "Лапшина", хоть действие его завершается еще до рождения автора фильма, ни "Проверки на дорогах"...

Картины Германа подолгу лежали на полке, он, обруганный, годами не получал зарплату. А когда фильмы выходили на экран, то получали мощные эпитеты. Например, о "Двадцати днях без войны" (по Константину Симонову) сказано так: "Эпический". Германа назвали и великим, и гениальным.

- Алексей Юрьевич, скажите, пожалуйста. Север России для вас - это что?

- Сначала мы, ленинградцы, приехали в Архангельск. Хотя я родился в июле 1938 года, этот город, который звали во время войны "Доска, треска, тоска", хорошо помню.

Отец мой, сценарист фильма "Семеро смелых", был большой человек, награжденный перед войной орденом Трудового Красного Знамени. Питерские мальчишки бегали на него смотреть,когда он выходил из дома с орденом. Он участвовал в пирушках Сталина... Поэтому в Архангельске мы жили в гостинице "Интурист", у нас был свой номеришко.

Питались скудно, но если сравнивать с тем, как жила другая Россия, то, что называется, пожаловаться никак не могу, а могу только постыдиться.

"Интурист" был набит иностранцами, так называемыми потопленцами: теми, кто шли в конвоях, их суда топили немецкие подводные лодки, эти моряки ни за какие деньги не собирались возвращаться через Норвегию, - ждали, когда их отправят через Владивосток. Это были самые немыслимые люди (вплоть до диковатого вида малайцев), они ходили на высоких каблуках, с гитарами и все спекулировали. Наши смотрели на них сквозь пальцы - только бы убрались.

Очень интересно вели себя американские офицеры, которые, возможно, геройски проявляли себя в бою. Но было забавно видеть в открытую дверь номера: стол, два мешка, стакан и американец, в военной форме, продает крупу, сахар. Чуть-чуть дешевле, чем на базаре.

Должен вам сказать к стыду своему, что я содействовал в миллиметровых дозах распространению русского мата. У меня был товарищ, Вовка Масленников (мне четыре-пять лет, он постарше), сын директора "Интуриста". Мы с ним за подношение в виде, например, жевательной резинки учили в уборной американских матросов ругаться по-нашему. Они очень хотели научится.

Помню наших солдатиков в обмотках, маршировавших по Архангельску. Помню страшные бомбежки. Не забыл, как сел в запряженную в телегу лошадь, она взяла и пошла, и я проехал весь город. Я рыдал, прохожие смеялись, нашли меня где-то на окраине. Надо сказать, что не было единодушного патриотического восприятия войны. Я слышал, как на улицах орали: "Погодите, немцы придут!.." Как ни странно, но было так.

- Как думаете, мы могли проиграть войну?

- Нет! Никогда!.. Но я абсолютно не согласен с теми, кто утверждает, что мы выиграли войну благодаря полководческому гению Сталина. Россия вообще не может никогда ни при каких обстоятельствах проиграть войну. Если несчастный маленький Ирак нельзя победить столько времени, имея такую мощную технику, то что говорить о бескрайних просторах России и ее патриотах.

Сталин наделал много скверного. Пересажал командующих флотами, маршалов, командующих армиями, расстрелял 40 тысяч офицеров. Московским военным округом командовал капитан... Сталина надо было наградить Рыцарским немецким крестом. Если бы он не уничтожил конструкторов танка Т-34, "катюши" и так далее... Если бы армия была такой, как в Испании (там немцы не могли наших сбить, хотя наши летчики воевали на стареньких самолетах), Гитлер к нам бы и не полез. Он бы не увидел наш опыт в Финляндии, никакой бы войны и не было. Так же считал папа.

Папа работал в ТАСС и Совинформбюро, он был плавающим корреспондентом. Плавал на знаменитом эсминце "Гремящий", у него были боевые ордена. Он приходил из Мурманска на три дня в Архангельск, отписывался и снова уходил. Он чаевничал, очень близко дружил с Гуриным = легендой военно-морских сил всей страны, капитаном этого корабля.

Помню, как меня в первый раз привели на "Гремящий". Сам Гурин приказал молоденькому старшине показать мне корабль. Поэтому гид говорил со мной на "вы". Он показывал мне орудия, дальномеры. Потом с подозрением посмотрел на меня и спросил: "А до скольки вы считать умеете, товарищ?.."

У меня есть фотография, где я, папа и Гурин на фоне гвардейского флага. Трудяга "Гремящий" был одним из первых гвардейских кораблей: он много провел конвоев, много отразил атак. Почти на всех военных кораблях держали собак, кошек. Чтоб не так одиноко было людям... На "Гремящем" жил заяц. Пампушка его звали.

Когда в войне произошел перелом, по разрешению командующего Северным флотом Головко папа забрал меня и маму в Полярное, на главную базу Северного флота. У нас была своя комната. Соседями нашими являлись военные корреспонденты и военные цензоры. Цензоров на флоте было три, три майора, все прекрасные люди. Но фамилии черт подгулял или кадровик подшутил: Шавкин, Визьгин и Моськин.

Приехал Константин Михайлович Симонов и вместе с папой брал интервью у английского летчика-аса, такого же, как Сафонов. Немцы передавали: "Роуз в воздухе!.." Это был лорд. Он говорил Симонову и Герману: вы не напечатаете это интервью, потому что у нас разные представления о мире; вот сейчас вы спросите меня про второго пилота - и все... "А кто у вас второй пилот?" Тот сказал: мол, промолчу, потому что ответ не станет согласоваться с вашим марксизмом. Журналисты летчика мучали-мучали, потом услышали: хорошо, даете честное слово, что напечатаете? Интервьеры дали честное слово. "Мой второй пилот - мой лакей. Вы можете понять, что мой лакей - мой друг, награжденный орденами..." Интервью опубликовать цензура не разрешила.

"Полярное" звучит для меня как музыка... Быт там имел характер почти коммунистический: деньги как таковые не существовали, их заменяли пайки и аттестаты, люди помогали друг другу; матросы тральщиков не забывали прежней рыбацкой профессии = возвращались с задания с рыбой, раздавали ее на берегу, советовали сухопутным, какую лучше взять.

Детей было очень мало, поэтому нас все любили, нам не составляло труда пройти в Дом флота на любой фильм; нас приглашали на катера, подкармливали.

И пусть многого мы были лишены (уже после войны, в Ленинграде, увидев яблоко, я спросил: "Что это?"), но сохранилось странное ощущение счастья от этого несчастного времени.

Люди-легенды - Лунин, Фисанович - ходили у нас по лестнице. Над нами жил английский адмирал. Однажды была произнесена фраза: "Сейчас придет Джек". Я думал, что собака, но это был адмиральский повар, славный человек, он тоже меня подкармливал. После войны он прислал отцу книжку с надписью: переведите и будете богатым человеком. Автор книги - Шекспир.

Иногда наши подводные лодки стреляли на подходе к пирсу, это значило, что они кого-то потопили, и к пирсу мчался автобус с жареным поросенком (поросят кормили рыбой), приезжала большая машина командующего. Арсения Григорьевича Головко очень любили. От матроса до старшего офицера.

- Только почему-то Головко не стал Героем Советского Союза.

- А его Сталин не любил. Говорят, что Головко сел бы, если бы Сталин еще несколько лет пожил... Головко был вынужден постоянно контачить с англичанами, американцами, что-то у них выпрашивать, что-то для них выпрашивать (солярку, например). Вообще-то Героем Советского Союза не надо делаться тем, кто не плавает непосредственно. Полярное - это был городок-крепость, весь заминированный, рубильники находились где-то у Головко, замечательного флотоводца. Константин Михайлович Симонов очень любил и очень высоко ценил Жукова, но считал, что к мозгам войны имел отношение не Жуков, а Василевский. А о Головко говорили только прекрасно. Он начал войну за два дня до нее: стрелял по немецким самолетам. Боялся, что об этом узнают в Москве и его посадят... Он не дал бомбить флот, потерь практически не было в начале войны.

Куда-то нас, мальчишек, пускали, куда-то - нет. На пирс подплава, например, не пускали. Мало ли что, к примеру, могло с торпедой случиться, которую на каких-то канатах привозили.

Помню аэродромы, которые назывались Ваенга, Грязное, аэродром подскока. Одного нашего мальчика по фамилии Варшавский американцы взяли на разведку льдов на секретном самолете ("летающая крепость"), к которому наших военных не подпускали. Мальчик украл у летчиков весь бортовой паек шоколада с усиленной дозой кокаина, мы не умерли, потому что нас отвратили от поедания краденого взрослые.

В Полярном был замечательный театр, театр Плучека. Отец получил задание от начальника политуправления флота написать историческую вещь о России. Отец всегда знал, что настоящая Россия начинается с поморов, которые говорили: "Мы богатьбе не кланяемся". То есть даже богу они не кланялись. Вот такие были гордые... Они не знали татар, не знали рабства. Отец очень любил поморов. Они - вообще какая-то другая порода людей. Так что "Россию молодую" Юрий Герман стал писать по заданию начальства.

Первую партию самолетов, которую гнали из Америки, перегрузили картошкой (несладко стране жилось), и они попадали. Можете проверять, можете не проверять, я это знаю точно.

Запомнилась такая история. Кто-то из наших оказался на приеме у американцев, и, уходя, решил собрать в бумажку что-то для жены. "О, собачка, собачка!" - понимающе заулыбался один из хозяев и навалил нашему гору объедков.

Очень хорошо воевали английские летчики, очень плохо - американские и очень хорошо - наши. Когда была нелетная погода, то на наших аэродромах все должны были ходить унылые, угрюмые и говорить: жалко, что нельзя бить врага. А на английском аэродроме с утра до вечера гоняли... Надо чаю попить...

- Футбольный мяч гоняли?

- Нет. Гоняли по радио свою песню "Нам не страшен серый волк". Английские офицеры читали Диккенса.

У папы был друг подводник Стариков. После смерти папы он, вице-адмирал, меня опекал. Основой бесед, которые он со мной проводил, было следующее: "Не лезь к диссидентам". Я их, к слову, уважал, но сам диссидентом и антисоветчиком не был.

Старикова в свое время дико напугали, его Головко спас от посадки. А посадить хотели только за то, что Герой Советского Союза Стариков зашел вместе с английскими моряками в английскую миссию выпить кофе. Головко выкинул Старикова в отпуск, умолял особиста не сажать известного подводника.

Кстати, все девочки-переводчицы возобновили с нами знакомство только в 56-м году после войны они все до одной сели. Мы их увидели беззубыми, страшными...

- Правда ли, что вы называли Симонова дерьмовым писателем?

- Существует такой плохой писатель Володарский, который мог это сказать про Симонова. Назвать Симонова дерьмовым у меня никогда бы язык не повернулся он был хорошим писателем, а поэтом - превосходным; может быть, слабее, чем Твардовский, которого я оцениваю на уровне Некрасова.

Мы с Константином Михайловичем иногда страшно ссорились...

- Когда работали над фильмом "Двадцать дней без войны"?

- Да. Он мало понимал в кино. Иногда требовал от нас убрать то либо се. Мы - это я и моя жена Светлана Кармалита, автор сценария, допустим, северного фильма "Торпедносцы". Мы сняли еще такой северный фильм "Жил отважный капитан", про маленькие кораблики. Имели дело с адмиралом, который нам очень сильно подрубил сценарий: мол, почему у нас маленькие корабли, а у англичан большие? Да потому что так было в войну.

Сценарий "Торпедоносцев" мы дали почитать Семену Арановичу. Но не как коллеге, а как бывшему летчику, чтобы он проверил, не напутали ли мы что-то в деталях. Он прочитал, а вернуть сценарий медлил. "Может быть, ты сам хочешь его ставить?" - спросил я его. "Да, хочу, - ответил он. - Я летчик-торпедоносец, служил в Заполярье, - как я могу не хотеть снимать?.." И мы отдали сценарий ему.

Мы много читали, много слышали про Владислава Балашова, Героя Советского Союза, летчика-торпедоносца. И вдруг он появляется в нашей жизни = маленький человек, веселый.

Однажды мы с ним поспорили, когда я ему рассказал, как выглядел в Полярном праздник Победы. Когда объявили Победу, мы побежали в военторг, но там продавали только гамаки и чемоданы, больше ничего... К пирсу подогнали несколько эсминцев, вышли крупные командиры, вышел Головко. С правой стороны стояли английские боцмана с аккордеонами, слева - норвежцы, на коленях, они молились. В центре - наши экипажи. Головко сказал: "Я счастлив, что в годы войны товарищ Сталин поручил мне командовать такими людьми, как вы". И страшно заплакал. Заплакал и отвернулся. Все стали кричать "Ура!.." Я это рассказал Балашову. Он сказал: "Ничего подобного не было, ты все выдумал". А поздно ночью позвонил мне: дескать, я созвонился с адмиралом таким-то и с адмиралом таким-то, прости меня, ты прав, а я, очевидно, был такой пьяный, что не запомнил этого.

Из "пьяного" помню, к примеру, что английский адмирал требовал в тот день, чтобы его сфотографировали в обнимку с русской лошадью. У нас была только одна лошадь, которая в бочке развозила воду. Его сфотографировали сделали буденновским скакуном...

Последнее северное воспоминание. Я думал, что линия фронта - какая-то воображаемая, окопы, то, се. Но когда мы ехали из Мурманска на поезде в Ленинград, я увидел километры вздыбленной, перемолотой земли, бетона, колючей проволоки. Эта картина до сих пор перед глазами: как будто километры раздолбанной Китайской стены; ощущение вселенской катастрофы.

Еще два слова о Балашове. Он был одним из тех, кто спас "Торпедоносцев". Над фильмом сгущались тучи... В час приемки картины к подъезду Госкино подъехали одна за другой машины, из которых вышли шесть адмиралов и бессчетное количество других людей в погонах. В зале было черно от их мундиров. Их никто не приглашал, они сами приехали. И резонно возражали тем, кто предлагал что-то убрать, сгладить, смягчить. "Мы не для бала готовим летчиков; пусть знают правду", - говорили наши защитники.

- Алексей Юрьевич, придет время - и Великая Отечественная война будет так же далека от россиян,, как война с Наполеоном, от которой осталось не так много книг. Как думаете, по каким книгам и кинофильмам через годы и годы будут люди судить о "сороковых роковых"?

- Останется Твардовский с "Василием Теркиным"; несколько десятков стихотворений. Останется фильм по роману того же Симонова "Живые и мертвые". Еще несколько кинокартин может быть, даже моя "Проверка на дорогах", где такая мысль: "Защитите русского человека, пожалейте народ, пожалейте Россию..."

- Владимир Высоцкий хотел сняться в "Проверке на дорогах". Почему не сыграл там?

- Он был для этого дела хуже, чем Заманский. Высоцкий - выдающаяся, выскакивающая фигура. Мне же нужен был простой русский солдат, а не великий артист.

- В одном из интервью вы сказали, что если бы не жена, то уехали бы в Америку. (Пояснение для читателей: "Я давным-давно бросил бы эту профессию, не пережил бы всех этих диких унижений, не имел бы из-за этого инфаркта и гипертонии, давным-давно уехал бы в Америку и ничего бы этого не снял, если бы не жена", - говорил Герман.) Алексей Юрьевич, в самом деле могли бы уехать?

- Нет. Хотя предлагали. Никуда не поеду. Здесь помру. Все, меня ждут в павильоне. Не забудьте передать большой привет коренным жителям Севера. Я думаю, что ваши и мурманские места - лучшая часть России.

Сергей ДОМОРОЩЕНОВ.