Лейтенант флота Алексей Кольцов - главный герой романа «Мурманцы», один из первых русских подводников - оказывается в Мурманске в конце 1918 года. Здесь, после драки с английским патрулем, он попадает в тюрьму...

* * *

Он очнулся на каменном холодном полу. Кольцов с трудом разлепил глаза, но почти ничего не увидел - лишь черные стены да едва различимые в темноте силуэты людей. Тьма убывала, но не сразу, постепенно - глаза привыкали к ней медленно, шаг за шагом. Людей было около двух десятков - они беспорядочно, кто где, лежали и сидели на все том же каменном грязном полу. Единственное окно - зарешеченное и узкое, едва заметное - угадывалось только по холодному дыханию, что шло от него по всей камере. Без стекла, прикрытое рваным листом фанеры не по размеру, было оно не слишком надежным защитником от кольской зимы.

Алексей лежал у самого входа в тюремный склеп, рядом с тяжелой амбарной дверью. Лежать было больно. Он с усилием приподнялся, сел, привалившись спиной к мокрой шершавой стене. Боль не утихла, но все же стало чуть легче.

- О, я смотрю, и господин офицер в себя пришли, - услышал Кольцов за спиной глуховатый простуженный голос. Он неохотно повернулся, глаза в глаза встретившись с незнакомым человеком, из-под желтой робы виднелись бело-синие полосы матросской тельняшки. И только тут Алексей заметил на голове у говорившего бескозырку с надписью «Аскольд».

- Что, вашбродь, несладко? На «губе» - то матросской, чай, не приходилось бывать? - презрительно усмехнувшись, снова заговорил матрос. Слова он произносил взвешенно и долго, тщательно отделяя одно от другого - так, словно пайки хлеба отмеривал - кому осьмушку, а кому и поболе. - Вижу, не пробовали арестантского хлебушка.

- Да на самой последней гауптвахте чище, чем здесь… - еле слышно сказал, почти прошептал Алексей - разбитые губы не слушались, а во рту по-прежнему чувствовался солоноватый, противный вкус крови. Но матрос его услышал, а, должно быть, угадал смысл, как угадывают глухонемые, - по движению губ.

- Ну это-то узилище из наших, мурманских, не самое худшее, - заверил Кольцова нежданный собеседник.

- Что, во многих бывать приходилось?

- Да уж приходилось, - сумрачно кивнул матрос и надолго замолчал, словно задумался о чем-то далеком и тайном.

Так прошло, как показалось Алексею, часа два. Впрочем, возможно, и меньше: время здесь текло иначе, становилось тягучим, вязким, словно непролазное варево - одноцветное и липкое. Он пошарил по карманам, но ничего не нашел - и деньги, и его именные часы, видимо, забрали стражники.

Лязгнул несмазанным железом засов, двери с шумом отворились, и в проем проник маленький изящный человечек в английском кожаном пальто и с небольшим чемоданчиком. Двое конвойных, маячивших за спиной новичка, не втолкнули его, как чуть раньше Алексея, внутрь, но просто проводили до дверей. Человечек прошел меж лежащих и сидящих тел и, как вкопанный, встал в самой середине камеры, испуганно шаря взглядом по сторонам, пытаясь найти себе место.

- О, новый клиент! Да еще какой! - присвистнул один из обитателей тюрьмы - разбитной малый в телогрейке и узкогорлых, щегольских сапогах.

- Ты кто, паря? - спросил он вошедшего.

Тот лишь повел на него глазами и ничего не ответил.

- Немец, похоже… - заключил дознаватель. - Офицер, ты бы хоть спросил у фраера этого, откуда он взялся-то такой красивый? Чистенький, нарядный, как жених, да с багажом еще?

Алексей освободил место рядом с собой, позвал по-английски: «Кам хиэ, плиз…», и лишь когда человечек с почтительным поклоном присел слева от него, спросил у вновь прибывшего, кто он и откуда. Новичок оказался итальянцем. На языке Шекспира и Киплинга изъяснялся он плохонько, но все же смог, не без труда, объяснить Кольцову причину ареста. Оказалось, робкий и незлобивый с виду итальянский повар нагрубил английскому солдату.

- Тоже англичане? - спросил Тони - так звали нового знакомого Алексея, указывая на ссадины на лице русского офицера.

Кольцов кивнул:

- Они...

Тони, вздохнув, понимающе кивнул и, словно бы одним движением, придвинул к себе и открыл свой кожаный саквояж. Там оказалось все необходимое - от салфеток до будильника. Кольцов так и не понял, как повару позволили все это взять с собой в камеру.

- Я им сказал, что без этого умру. Поверили… - на ломаном английском, отчаянно жестикулируя, объяснил итальянец. - Только бритву и зеркало забрали. Одеколон - оставили…

Так сказал Тони и протянул Алексею вату и прозрачный флакон, на самом дне которого колыхалась голубоватая, цвета морской волны, кёльнская вода. Кольцов впервые с момента побоища с британским патрулем смог избавить лицо от крови и грязи - умыться в камере было негде. Одеколон колко обжег места ссадин, что напомнило Алексею детство - первые царапины, хлопоты его гувернантки - англичанки Кларисс о том, чтобы все продезинфицировать. «Никаких микробов!» - так любила она говорить. Итальянец, похоже, в этом был с ней полностью солидарен.

- Вот это все, - сказал он, оглядываясь вокруг на грязный пол и людей, на парашу в углу, обостренным своим поварским нюхом ощущая запах нечистот и давно немытых человеческих тел. - Это все страшно. Очень страшно. Я солдат, видел смерть, ею меня не испугать. Но это - страшнее смерти…

- Опа-па, - встрепенулся внимательно следивший из своего угла за новым жильцом мурманской тюрьмы малый в телогрейке. - Никак спиртяшкой замрежило?.. Или я облажался-ослышался?

Видя, что заветная влага во флаконе на исходе и скоро совсем сойдет на нет, малый будто спружинил на коротких, затянутых в офицерские сапоги ногах и единым духом, в два прыжка очутился рядом с Кольцовым. Еще мгновение, и Алексей ощутил у горла сталь заточенного длинного гвоздя.

- Коньячком заморским не поделишься, господин офицер? - глумливо процедил малый и, кивнув на свои сапоги, добавил: - Вон с такого ж, как ты, снял и не поморщился.

Прежде Кольцов, до драки с патрулем, мог бы выбить заточку одним ударом. А тут - каждое движение причиняло боль. Понимал Алексей и то, что этот любитель легкой наживы наверняка тут не один - иначе бы и задираться не стал. А ежели их, к примеру, еще трое, то с такой оравой ему в одиночку точно не справиться. Но додумать до конца невеселые свои мысли он не успел.

- А ну назад, мразь! - услышал Алексей уже знакомый простуженный голос, а затем увидел, как квадратный, схожий с кувалдой кулак матроса с маху, словно на наковальню, опускается на темечко охотника до офицерских сапог. Тот даже не ойкнул - без звука, как кукла, сложился вдвое, осел на пол у ног Кольцова.

- … - по-своему, по-итальянски, выругался Тони. Точный смысл сказанного не понял и Алексей, а вот общий дошел до всех, включая матроса.

- Нет, здесь еще хорошо, - покачал тот головой и брезгливо отодвинул тело малого в телогрейке подальше. - Хоть и грязно, и тварей всяких полно - и в человеческом обличье, и не только…

- Да, мы уже поняли, - сказал Алексей и, морщась, прикоснулся к ярко-красной, почти незаметной точке на шее - следу от заточенного гвоздя.

Малый в телогрейке наконец очнулся от удара матросской кувалды и, даже не оглянувшись на моряков и итальянца, побито отполз в свой угол.

- Это уголовные. Они хуже насекомых, - пояснил матрос, провожая тяжелым взглядом получившего свое блатаря. - А все же жить можно. Не в пример Иоханге.

- Ты и там был?

- Был, - хмуро выдавил из себя матрос. - Там не житье. Там - смерть… Хлеб с карболкой. И - побои каждый день. Сволочь главная - начальник местный, Судаков. Голова такая квадратная, бычья. С дубинкой все ходил. Душегуб, каких мало. Тоже из ваших…

- Из каких «ваших»?

- Из ваших, из ваших, - сурово и страшно заверил Кольцова аскольдовец. - Из офицеров. Вы ж все одинаковы. Мундир - сияет, ботиночки - как зеркало, а внутри, в душе - гниль одна и паскудина…

- Если так, зачем ты за меня вступился?

- Ну, как… - начал говорить матрос, а потом, будто чего-то смущаясь, замешкался, замолчал, словно не решаясь высказать нечто, что и ему самому было не вполне понятно. Потом все-таки договорил: - Ну, как… Человек все-таки.

Фото:
Рисунки к романй «Мурманцы» Александра Даниловского.
Дмитрий Коржов.