Он словно бы из сказки: седоволосый, быстрый, говорит так, словно заговор какой колдовской нашептывает. А еще - постоянно в движении, будто дым над землей вьется - попробуй, поймай! Просто, как в стихах его, словно он когда-то о себе написал: «быть незримым и неуловимым». Да уж, неуловимый. Давно мечтал я познакомиться с прекрасным русским поэтом Александром Логиновым. А довелось вот только совсем недавно - в Поморском славянском ходе, где виделись мы с Александром Александровичем дважды - сначала в Каргополе, а затем и в центре края - Архангельске.

Поэт он дивный. Редкого, большого дарования. Интересно, что родился Логинов у нас, в Мурманской области, что позволило мне включить несколько его стихов в антологию поэзии Кольского Заполярья. А живет вот в древнем Каргополе, где мы впервые с ним и увиделись, когда Ход принимали в местной администрации.

- Мончегорск?! Да я ж там родился! - с ходу, живо откликается поэт, когда слышит, что один из нас, участников Поморского славянского хода, молодой прозаик Саша Жаравина, - из его родного города. - Меня, правда, оттуда сразу увезли.

Отец Логинова - вепсских кровей, мать из Каргополя. Здесь поэт окончил восьмилетку, затем учился в Ярославском автомеханическом техникуме. Кем только, по словам поэта, он не работал. И слесарем, сторожем, маляром, инструктором по физкультуре и спорту, токарем, грузчиком, даже председателем райсовета ОСВОДа довелось быть, и нашим коллегой - корреспондентом многотиражной и районной газет. Да и по стране помотало изрядно: Ярославль, Брянск, Одесса, Запорожская область, Москва. Окончил Брянский техникум физкультуры и Литинститут имени Горького. Логинов - один из инициаторов и организаторов ежегодных районных поэтических фестивалей, получивших статус областных.

- В Каргополе прошло мое детство, - говорит Александр Александрович. - Здесь я стал поэтом, сумел себя сохранить как поэта. Этот город и край очень на меня повлияли - и здешние храмы, и природа. Я ведь рыбак…

Несколько стихотворений Логинова я знаю наизусть. Есть такое волшебное качество у настоящей поэзии, у хороших, живых стихов - их заучивать не надо, раз-другой прочитаешь, и они словно бы остаются в тебе, порой - навсегда. Впервые я услышал его «Экспансию Белого моря» в конце девяностых. Автор тогда очень недолгое время гостил в Мурманске - жил вместе с дочерью в Союзе писателей пару дней проездом в шведский Оверкаликс. Вот там и записал с ним отдельную полновесную программу радиожурналист и поэт Дмитрий Ермолаев. Стихи, помню, по-настоящему удивили, потрясли. А Александр Александрович еще и читал их потрясающе - распевно, испытывая аудиторию, что называется, «на голос». Стихи его это позволяют - широкие, раздольные, с множеством гласных («а» и «о» - они особенно хорошо, зачетно тянутся):

Эй, вы, рязанские, вятские парни, -

время покинуть вам русские гетто.

Вон - в облаках - проплывают

попарно

лодьи поморов, груженые ветром».

В солнечных брызгах трепещут

рубахи!

В лодьях гудят просмоленные

доски.

Кормщики зорки… И пятятся

страхи,

прячутся в сумраке улиц

московских.

Что еще очень важно в творчестве Логинова в целом, в том взгляде на мир, который проявляется в его стихах, - это голос победы, голос света. Он звучит даже в самых, казалось бы, грустных, не располагающих к победным интонациям вещах. А уж в «Экспансии Белого моря» особенно явственно и мощно. Он словно говорит нам всем: «Хватит плакать! Так всю Россию проплачете…» Как же не хватает нам сегодня вот этого - уверенности в победе. Несмотря ни на что, несмотря на все беды и напасти, в стихах Логинова звучит вера в триумф добра над злом, и, что покоряет, присутствует сила, способная отстоять, уберечь от беды - и близких, и родной край, и страну, и, если хотите, всю Вселенную.

Пушкин когда-то писал о так называемой лестнице чувств, что должна присутствовать в стихах. Речь о том, что пространство классического русского стиха - пять-семь четверостиший - должно вмещать едва ли не весь набор переживаний, что испытываем мы в жизни: и смех, и слезы, и горечь, и счастье. Должно-то должно, да не каждому такое по силам… Пушкину удавалось много чаще других. На то он и гений. Смею утверждать, что и Логинову лестница чувств по плечу и, к слову, не столь уж и редко удается ему ее выстраивать. Думаю, вы уже и по процитированным отрывкам могли в том убедиться.

С восторгом вспоминает Логинов замечательного русского прозаика-мурманчанина, родину которого, деревню Семжа, и связал с Мурманском Поморский ход:

- В конце восьмидесятых мы встречались с Масловым на Абрамовских чтениях. Настоящий северный мужик. Горящие глаза. Он, когда начинал говорить, начисто подчинял себе, зажигал - собственной верой, уверенностью в том, что говорил. Маслов, к слову, показался тогда очень могучим человеком. Казалось, это ж крепость сама, броня, и жить ему лет до девяноста, не меньше. Но Господь ссудил иначе…

Беседуя с Александром Александровичем, помянул добрым словом его «Оттепель». И - принялся читать. Пока читал, он смотрел на меня, не отрываясь, не просто внимательно, но почти с нежностью смотрел. Видно было по всему - ему такое в диковинку, не часто доводится видеть и слышать, не избалован поэт всенародным признанием, обошло оно его стороной. Пока обошло. А «Оттепель» у него получилась удивительная. Вот послушайте:

Хочется думать и плакать.

Что же случилось со мной?

Плачут котенок, собака.

Плачет петух вырезной.

Плачут оконные стекла.

Плачет безлиственный лес.

Плачет, как Дарья по Проклу,

Дымная прорубь небес.

Оттепель. Плачет природа.

В мире сплошной кавардак.

Выйду ли в гущу народа,

Слышу: «Все нынче не так…»

«Что же не так? - вопрошаю.-

Всюду есть сахар и хлеб.

В каждом поселке пивная.

Все есть - для всяких потреб».

«Это ль зима? - скажут. -

Горькость».

Морщат тяжелые лбы.

Вот и морозная стойкость

В нас пропадает.

Увы,

Все объяснить людям силясь,

Стыну, что кол в городьбе…

Мы сострадать разучились

Небу, природе, себе.

Дослушал меня автор до конца и сказал - с грустью, без горечи, но с печалью:

- Знаешь, а меня когда-то за него ругали. И печатать не хотели. Я ведь его давно написал, еще при советской власти. Так вот, говорили, очернительством занимаюсь. Хотя какое тут «очернительство»?..

Да уж, «очернительство» совсем не то слово, как-то перестарались господа цензоры, увлеклись. Это - поэзия, она живет правдой, но правдой глубинной, далекой от схем «наш - не наш». Такие стихи так же далеки от пошлого диссидентства, как и от барабанно-плоских виршей вроде «Коммунисты, вперед!». А концовка в «Оттепели» какая! «Все объяснить людям силясь, Стыну, что кол в городьбе» - как это горько, и вместе с тем нет там пропащей безысходности и уныния. Есть напор, сила, есть действие - упрямое, неудержимое. Хоть и «стыну», а от своего не отступлюсь, утритесь!

Честно признаюсь, давным-давно хотелось мне написать о Логинове - подробно, всерьез, не ограничивая себя жесткими рамками газетной полосы, объемно - для того же «Севера» или «Двины». Так ведь книг его в Мурманске не было! Можете себе представить степень нашей разделенности, если впервые книгу этого большого русского поэта («Сквозь сумерки» - за нее Александр Логинов получил Всероссийскую премию имени Федора Абрамова) я увидел и смог прочитать не где-нибудь, а в Швеции, в городке Оверкаликс. Там находится Литературный центр Баренцева региона. Вот и встречаются писатели Русского Севера чаще там, а не на Родине. Почему? Да просто все. Долгое время новой, посткоммунистической России писатели не были нужны. «А зачем - без книг проживем…» - так считали и чиновники, и не только. Между тем книга - это культура. Без них воспитать в человеке любовь к родному ли краю, стране, родным людям трудно, может быть, и невозможно. Сейчас понимание этой простой, в сущности, вещи постепенно возвращается. Отчасти меняется и отношение власти к писателям, но очень медленно, со скрипом. Это видно, кстати, по отечественным центральным телеканалам. Когда вы, к примеру, последний раз видели на ТВ Владимира Личутина? А Валентина Распутина? А Василия Белова? Что уж там о Логинове-то говорить…

Сан Саныч вспоминает Нодара Минадзе - оказывается, они вместе, в одном семинаре, учились в Литературном институте имени Горького. Нодар давно уехал с Кольского Севера - живет в Севастополе, да и стихи писать перестал. «Жаль… - сетует собеседник. - Хороший был поэт».

Пишу вот так-то вот, восторженно, о Логинове, и невольно приходит на память разговор о нем в архангельской писательской организации. Там прозвучало полушутливое-полусерьезное:

- Саша в какой-то момент вдруг понял, что он - гениальный поэт. И - бросил пить…

«Вот ведь умница какой, - подумалось тогда. - У наших, даже у гениальных, на этот счет не у всех хватает ума и здравого смысла…» Сколько больших русских талантов сгубила водка! Не счесть. Можно отдельную книгу об этом нашем недуге написать.

…Нынешний год для Александра Логинова - счастливый. Две книги у него вышло - одна, «Дети окраин», в Москве, вторая, «Избранное», в Архангельске. Обе замечательные, и обе - по два десятка экземпляров - мы привезли с собой. Так что отныне стихи Логинова в Мурманске есть и - в достатке. Радует и то, что, возможно, у наших, мурманских, любителей русской словесности появится шанс увидеть и самого поэта - ожидается, что Александр Александрович станет одним из гостей столицы Кольского Севера в дни празднования 30-летия областной писательской организации. Отмечать юбилей будем совсем скоро - 21-23 ноября. Как намечено, на эти торжества должны приехать 13 мастеров слова из разных городов страны. В том числе и Александр Логинов.

Нынешние мои заметки - лишь вступление к серьезному, большому разговор о его поэзии. Который, хочется верить, впереди.

Александр ЛОГИНОВ

Экспансия Белого моря

Вечер бревенчатый. В черном кафтане

Бродит за окнами ночь-холодрыга.

Ветер угрюмую песню затянет -

Зверь отзовется измученным рыком.

Страхи сбиваются в стаи, как гунны,

Но оттого не становятся зримей…

Только и слышится хохот чугунный

В поле, где зреет предутренний иней.

К ведру! -

коль верить народным приметам.

Поле вспылало от края до края!

Перекликаются капли рассвета

В травах, алмазною кровью играя.

Вскинешь глаза. По лучу золотому

Вестник скользит

словно канатоходец.

В окна стучит. Вызывает из дому:

- Эй, просыпайся, пугливый народец!

Эй вы, рязанские, вятские парни -

Время покинуть вам русское гетто.

Вон в облаках проплывают попарно

Лодьи поморов, груженые ветром.

В солнечных брызгах трепещут

рубахи,

В лодьях гудят просмоленные доски.

Кормщики зорки… И пятятся страхи,

Прячутся в сумраке улиц московских.

Поздно! Уже по дорогам и весям

Движется, гулу небесному вторя,

Вольноголосо рассветная песня -

Это экспансия Белого моря!

Вот дождались вы и светлую силу.

Лик свой просуньте в окно зоревое:

Дышит, гуляет, качает Россию

Белое- белое Белое море…

* * *

И открылась прямая дорога.

И ведет-то куда - в небеса.

И, что странно, почти от порога.

И сияет! - аж ломит глаза.

Ты, небесная, ты, золотая,

Если сможешь - меня подожди.

Вот заплечный мешок залатаю,

Вот пройдут обложные дожди.

Вот пройду по холмам и низинам,

У таежных костров покурю,

Дочку выращу, выращу сына…

Вот состарюсь - тогда посмотрю.

Может, стоит пройти хоть немного

По тебе, уводящей туда,

Где давно нет ни черта,

ни Бога, ни забот, ни земного труда?

Ты, конечно, прямая и сбиться

Не позволишь. И тут бы - лады.

Ну а вдруг пожелаю напиться

Я живой или мертвой воды?

Нет, дорога, ты слишком надежна.

Я не винт, что идет по резьбе.

Ты сияй. И позволь, если можно,

Жизнь прожить, чтобы сам по себе.

Баллада о третьем

Давай по последней закурим,

Друг друга возблагодарим.

С тобой мы ничем не рискуем,

Когда о любви говорим.

Есть тайна в незримой преграде,

Что нам не осилить уже.

Давай-ка не будем об аде,

Не будем вообще о душе…

Еще по последней закурим,

Затянемся сладким дымком

И окна раскроем, рискуя

Свалиться в оконный проем.

И что тут поделаешь! Видно,

Весь мир - что сплошное окно.

И все-таки как-то обидно,

Что третьего нам не дано.

Да что это, третий да третий!

У каждого свой и родной.

Так, видно, и будет до смерти -

Бессонница.

Ночь.

Непокой.

* * *

Девяносто четвертый. Февраль.

23-е. Когда-то был праздник.

Ветер. Ночь. Одинокий фонарь

То зажжется, то снова погаснет.

Льется времени жесткий песок.

Я живу, словно островитянин,

И смотрю на оконный цветок,

Что в горшке разукрашенном вянет.

Я не знаю, что лучше: стареть

Без надежды и гнить в психбольницах,

Иль, вцепившись в тюремную клеть,

Наблюдать, как целуются птицы,

Иль, дрожа от тоски и стыда,

Бомжевать на полночных вокзалах,

Или в царсколицейских садах

Приторговывать водкой и салом…

Как во время большой молотьбы,

Наши жизни летят, что полова.

Кто сказал нам, что мы не рабы?

Кто распял Голубиное Слово?

Я не знаю, где правда, где ложь.

Может, завтра проснусь и услышу,

Как, ласкаясь, серебряный дождь

Умывает угрюмую крышу.

Там, где вырыл воронку снаряд,

Луг расцвел, охватив пол-России,

И на нем, улыбаясь, стоят

Дмитрий Кедрин, Корнилов, Васильев,

В жаркой шубе сибирских

снегов Мандельштам востроглазый,

и снова -

Очень русский поэт Гумилев,

Юля Друнина рядом с Рубцовым…

Поминальное киснет вино.

Не взрываются воем сирены.

И все льется и льется в окно

Лишь душистое пламя сирени.

Я плыву между явью и сном,

Но сожмется вдруг сердце знакомо -

В ясном небе горящим углем

Кто-то вывел:

«Ну, вот мы и дома…»

* * *

Кончается лето. Проходят все сроки

Больших ожиданий. И ждут впереди

Все те же жестокие жизни уроки

Да зимние слезы на долгом пути.

Ах, сколько друзей со мной рядом

шагало,

Кипело, бурлило, как воды, неслось

Сквозь медные трубы крутого закала.

При этом не скурвилось и не спилось.

Но им-то доколе ворочать каменья

На поле, пропитанном спиртом

и злом?

Грубеет душа моего поколенья,

Не скоро свершится большой перелом.

Нет, зло не побито. Оно еще в силе

И, лавром увитое, ищет венца.

И пьет на священных могилах России

Из черепа воина, как из корца.

Вон скрылся неведомый отрок в тумане.

Вон розовый конь растворился во мгле.

Не надо обманывать,

мол, они с нами.

Их нет больше с нами на этой земле.

И только отрады, что русское слово

Да стойкая вера в российскую честь.

Чу! Слышите,

зреет в глубинах грозовых

Об их возвращенье

высокая весть.

Дмитрий КОРЖОВ