- Саамская культура настолько самобытная, настолько неземная. Может, ваш народ неземного происхождения? - вопрос был задан представителю Ассоциации кольских саамов Нине Афанасьевой на одной из встреч в литературной гостиной Мурманского педагогического колледжа. Вопрос, прозвучавший, казалось бы, в шутку, не так уж и наивен.

До сих пор происхождение саамов представляет наибольшую загадку для исследователей. Ведь саамский и прибалтийско-финские языки восходят к общему языку-основе, но оленный народ относится к другому антропологическому типу. Да и сами саами любят при случае подпустить тумана. Вот и на этот раз Нина Елисеевна лишь загадочно улыбнулась в ответ на вопрос о «внеземном происхождении», словно только вчера получила привет от родственников с Альфа Центавры.

А собрались в литературной гостиной в этот день люди, неравнодушные к культуре края, в частности, культуре северных народов - педагоги, студенты колледжа, представители администрации области, общественных организаций. Говорили о человеке, которого уже нет, семь лет назад он умер после долгой и продолжительной болезни в возрасте 37 лет. Остались картины, стихи, дневники. Михаил Филиппов, а речь идет о нем, родился и почти всю жизнь прожил в Ловозере. Его мать по национальности саами, отец - коми, он был художником. По стопам отца пошел и сын. Окончив художественно-графический факультет Ленинградского педагогического института имени Герцена, Михаил преподавал рисование в школах Оленегорска, Ревды, Ловозера. С 1992 года остался без работы. В 2000-м перенес инсульт. Семь лет, до самой смерти, боролся с болезнью. Писал картины, стихи, записывал свои размышления о жизни, о времени, о себе и окружающем мире.

Его старенькая мама бережно хранила архив сына. Но годы уже не те, боится, что все пропадет, когда не станет и ее. Встретилась она однажды с директором фонда сохранения и поддержки культуры Севера «Варзуга» Татьяной Милицкой, поделилась с ней своими опасениями. Попала, как говорится, в яблочко. В 90-е годы Милицкая много занималась популяризацией творчества мурманских художников. Кстати, полотна наших мастеров присутствуют в частных коллекциях зарубежных любителей живописи. Как раз в 90-е годы легче было скандинавам и европейцам приобрести работы наших, скажем, Кумашова с Бубенцовым, чем живущим рядом с ними землякам. Отчасти объяснялось это тем, что художники сами были заинтересованы в иностранном ценителе прекрасного, покупательская способность которого намного больше, чем у соотечественников.

Но были и причины другого рода. Найти зал, чтобы выставиться на продажу в Мурманске и при этом не разориться, было не так-то легко. Не у «Меридиана» же сидеть, сметая веником снег со своих шедевров. В общем, Милицкая много тогда сделала для того, чтобы жители Кольского Заполярья узнавали и отличали Сергиенко от Скокленева, Карповича от Завертайло, помнили имена Морозова, Ковалева… Она выпускала открытки и календари с репродукциями картин художников Мурманской области. И каждый любитель прекрасного мог сформировать свою частную коллекцию, пусть репродукций, пусть открыточный вариант. Но ведь все начинается с малого.

Неудивительно, что Татьяна Петровна живо откликнулась на сетования Александры Леонтьевны Филипповой, мол, некуда деть наследие сына. Ознакомилась Милицкая с архивом и ахнула. Картины написаны незаурядным художником, стихи поражают образами, метафорами. А если разобраться повнимательнее в его философских трактатах, написанных от руки неразборчивым почерком, сколько там можно найти откровений, которыми художник, постигая этот мир, делился.

Кстати, Нина Афанасьева поведала интересные вещи, вспоминая свое общение с Филипповым. Он обязательно находил ее, если бывал в Мурманске или когда она наведывалась в Ловозеро.

- Я знала Михаила разным, очень разным человеком. Что-то необычное в нем было. Он общался с иными мирами, - осторожно выговаривала Нина Елисеевна, имея в виду под иными мирами не ближнее или дальнее зарубежье, а нечто другое, мистическое. - Медитируя, уходил то в заоблачные выси, то в подземные края. Он жил как будто бы вне времени. Может, он рано пришел в этот мир, в котором проявился как художник. Немногие, живущие рядом с ним, могли по достоинству оценить его творчество.

Потом студентки-первокурсницы наизусть читали стихи Филиппова. Трудное дело - выучить наизусть его вирши. Ведь все у него выкручено, вывернуто, что в живописи, что в стихах - и мазок, и слово, и смысл: «Обаяньем нежным снежинка ласкает цвет порхающей розовой мысли…» или «Здесь же свет от деревьев засохших ползет. Страхом тяжести хрупкий рассвет прикрывает под гротеском закрученных форм». Но есть и до донышка ясные, прозрачные строчки: «Мир восторгов живых в ярких душах таится, и светлеет зимы остывающий тракт», или «Роща обнаженных тополей с легкостью вуалью снежной кружит», или «Под прищуром расплывчатой тайны счастье спит…», «Колокольчиком звонким играет звук морозца...»

Собственно, строчки его стихов - описание его картин. Ну, например: «Деревья с выкрученной формой, от солнца плотный, яркий диск» - все это есть в его картинах. Дерево, так непременно с выкрученным - ветрами, морозами - стволом, ржавый диск солнца. Корявую неказистую природу тундры художник воспевает с любовью. Чахлая травка, болотце, надломленное дерево, серое в тучах небо... Казалось бы, упадок, истощение, финиш. Ан нет, здесь в ином мазке такая мощь, что и травка, и болотце, и елка не доживают, а, тратя колоссальные силы, побеждают в этих суровых условиях. Значит, есть эти колоссальные силы, есть мощь, есть энергия. Свое творчество сам художник так и определял: энергетическая пластика. Не унынием веет от его картин, а чувствуется в них туго закрученная пружина. Тут и непременный вихрь мазка помогает, и что-то, наверное, еще - тот азарт вдохновения, что водил рукой художника.

Фото: Федосеев Л. Г.
«Виконт, или Чтение мудрости в глупой стране».
Галина ДВОРЕЦКАЯ